Чтение онлайн

Они гадили.

Везде лежали скомканные обертки, фантики, тряпки, гнутые велосипедные спицы, сломанные тулова кукол с дырками на месте рук и ног. Покрывавший землю ковер, недавно зеленый с желтым, выглядел теперь как после пьянки. Хотелось убраться. Папа, пусть они в лесу уберут.

И они какали.

Никита любил выбегать к реке. У него было сокровенное место, его. Надо было подняться на холм и остановиться на пятачке, с которого открывался вид на всю Медведицу — лагерь был справа, мост — слева, а за спиной — лес. Никита бегал так каждый

день, это был его секретный обычай. Вокруг всегда были взрослые, и лагерь, и жизнь людей — а здесь он четко и остро ощущал себя Никитой, ощущал свое я, ощущал в себе отдельного человека. Мысль была велика для его возраста, и он не понимал ее, а чувствовал как мог в свои шесть, и жалел, что не взросл и не умен еще додумать хорошую и важную эту мысль.

А сегодня он бежал, а потом увидел, что на пятачке сидит дядька со спущенными штанами, и какает, и перед ним Медведица, а слева мост и справа лагерь, а сзади лес. Папа, пусть они не…

— Бесполезно, — раздалось сзади.

Никита обернулся. У березы стоял человек в выцветшей штормовке, резиновых сапогах и с плетеным лукошком для грибов.

— Реакция на красоту — снять штаны и нагадить. Вот люди.

Мама просила его не говорить с беженцами. Мало ли, говорила, что они с собой принесли, пусть их Драпеко сначала посмотрит.

— Будут какать, Никитос, все здесь закакают.

Но он не беженец. Чистый, опрятный. На папу чем-то похож. Только папа бледный, а этот загорелый, без бороды, и зубы у него ровные и белые, а родинка на шее неприятная, будто темная улитка прилипла.

— Ты помнишь парк бирюлевский, да? Москва, Ник. Не Запердюевск. Помнишь, с папой замок лепили? Снежный городок, помнишь?

— Да.

— А на следующий день пришли?

Они пришли и увидели, что все их замки и машинки, львы и хомяки, домики и жирафы…

— Их описяли.

— Это мягко сказано, описяли. Эти быдлоиды рядом стояли всю ночь, пиво пили, ходили за новым, а писяли, Никитка, на городок. Для гэ-гэ, понимаешь? Им правда было гэ-гэ. Им по всей твоей земле гэ-гэ. Пока ты их не взнуздаешь, мальчик, пока ты им рты удилами не порвешь, не будут слушать. А вот мордой ткнешь в их гэ-гэ, а потом плетьми протянешь… Вот тогда чистюлями станут. С ними только так.

Он опустился перед мальчиком на корточки, и Никита заметил, что глаза у него — как небо ночью, туда смотришь, а там — бездна.

— В другой раз палку возьми да запусти в такого. Вот сюрприз будет! — Он прыснул и прикрыл рот ладонью, как маленький, и Никита засмеялся тоже. — Ты приходи сюда. Ты мне нужен, ты же Крайнев. Большие дела тебя ждут…

— А как вас зовут?

— Николаем. Дядя Коля. У меня тут много друзей. Я тут всех знаю.

— И папу?

— И папу.

— А он ваш друг?

— Хм… Как тебе сказать, — он смешно почесал под ухом, — папа твой вообще отдельный разговор. Ну, бум дружить?

Он протянул мальчику руку, и это был честный жест. Ему подавали руку как равному, а не как взрослые обычно, сюсюкая и считая тебя дурачком.

Его

ладошка вспотела, и прежде чем подать дяде Коле, мальчик потер руку о штаны. А когда он уже нес ладонь навстречу мужской руке, что-то бросилось на них и смяло, что-то большое, быстрое, вонючее, и Никита так испугался, что не смог крикнуть, и тут напавшее на них существо грубо схватило его за шиворот и швырнуло к деревьям. Никита весь измазался и стал мокрым, упав в напитавшиеся дождем листья.

Напавший был человеческого роста, но не человек, а зверь в рыже-серой шкуре, со спутанной, грязной гривой и весь в маленьких ветках. Они торчали из него, как свечи из торта. Леший, вспомнил Никита, в лагере дразнят его Лешим.

Леший, сжимая в руках длинную палку, тыкал ею, как копьем, в дядю Колю, защищая мальчика спиной. И страшно орал:

— Малых сих!.. Не тронь малых сих!..

Дядя Коля без труда уворачивался, и лицо его было злым. Когда ему надоело играть, он схватился за край палки и дернул, ободрав Лешему руки, и тот вскрикнул и упал на колени.

— Ты даже не знаешь, о чем речь, — сказал Крючков.

— Не трожь… малых сих…

Николай шагнул к Лешему, а тот поднял голову и не выдержал его взгляда, и снова опустил, но когда Николай хотел пойти к мальчику, Леший вцепился в его ноги. Головы не поднял, заплакал от страха, и со стороны нельзя было понять — удерживает он или молится ему.

— Смерд, — сказал Николай, выдрал ноги и ушел в лес.

Леший повернулся к мальчику. Его лицо было человечьим, но грязным и заросшим. Он выглядел, подумал Никита, как тысячу лет бомжевавший на Казанском неандерталец. Леший понес ко рту дрожащий палец, грязный, с изломанным ногтем, и прижал его к губам, словно прося тишины, а потом произнес, невнятно и нервно, и слова давались ему с непривычки тяжело:

— Отринь его… Отринь…

— Никита! — крикнули рядом.

Леший бросился в кусты.

— Господи, Никита, где ты был? — Мама выбежала на поляну, села перед ним и, держа мальчика за плечо, смотрела на него и щупала его уши, спину за шеей, нос. — Я тебе сто раз говорила, не уходи, маме не сказал, не ходи, а за территорию вообще…

— Мам, меня двадцать минут не было.

— Я знаю, сынок, я знаю. — Ее лицо вдруг сморщилось, в глазах показались слезы, и следующие слова она сказала через плач, напевно: — Я просто почувствовала, с тобой что-то плохое… Прости, сынок.

Она крепко прижала его к себе и гладила по спине.

— Прости мамку. Все у нас будет хорошо, нельзя даже мыслей таких…

Как страшно смотреть на себя.

Даже когда молчишь. Он боялся представить, каким выглядит, когда разговаривает. Вернее, пытается. Только один раз он увидел. Он говорил с Синявским, что-то пытаясь доказать ему, и видел, как этот мудак смотрит в сторону и покусывает губу, чтобы не засмеяться. Они стояли у дома Синявских, и дети уже смеялись над ним, и мать дала им по подзатыльнику, чтобы ушли.