Исход
Шрифт:
— Вы… вы кто? Вы что здесь делаете? — спросила Света.
— Уходи, — прошептал Антон.
Но за его спиной уже запыхтело чудовище, обдало его запахом пота и «Армани».
— Светочка, здравствуй! Не узнала? Петр Вадимович, дядя Петя! Папа не рассказывал про меня? Я тебя вот такой помню…
За первый месяц после убийства генерала Якимова власть менялась дважды.
Вскоре президент, или тот, кто называл себя главным в стране, контролировал только Москву и область. Не было никакой возможности, а главное — нужды пытаться склеить
Хотя страна не распалась, как она может распасться? Распалась власть, ее институты и учреждения.
В каждом городе находились сильные люди, сраставшиеся с администрацией и милицией. Ощетинившись от остального мира стволами, они пытались навести относительный порядок хотя бы на своем островке жизни. К ним шли силовики — Москва казалась далекой, верхи были заняты бесконечным самосверганием, и казалось правильным защищать свою шкуру и живот вместо абстрактных общих интересов.
Армия разбежалась, распалась на маленькие и большие части, как дрейфующая по весенней реке льдина. Одни бежали домой, другие сколачивали банды и жили силой своего оружия, грабя города или подряжаясь служить местным божкам.
Гражданская война не начиналась в этот раз с какого-то одного события — она покрыла собой, как одеялом, весь мир. Накопленное десятилетиями оружие оказалось кстати. Но интересы имели тенденцию к дроблению — и не отряды образовывали армии, а, наоборот, армии распадались на отряды, те — на группки, начинавшие тут же ожесточенно воевать между собой. Этим и объяснялся парадокс, что орудие массового поражения толком не использовали — за все лето было еще всего три ядерных взрыва да массовое отравление химическим оружием в Турции.
Насилие стало главным способом общения. Споры между людьми, городами, объектами разрешались теперь выстрелом. Убийство стало обыденным, будничным способом решения проблемы — занимая город, село, деревню, страну противника — жителей вырезали, так как это проще всего избавляло от проблем нынешних и грядущих.
Больницы стали местом, куда приходили умирать старики.
Гигантская приливная волна обрушилась на восточное побережье Северной Америки. Нью-Йорка не стало. После инсценированной глобальной террористической атаки в Европе и уничтожения чужой элиты, в ответ пришла уже настоящая волна терроризма. Угнетенные меньшинства в России, Франции, Англии поднимали бунты, собирались в отряды, воевали.
Лето царило страшное, душное. Июль, отыгрываясь за холодный июнь, задирал столб термометра до сорока пяти в средней полосе. К небесному жару добавлялось тепло костров, где жгли трупы. Не успевали, и смерть множила себя, расползаясь заразой. Утилизация миллионов трупов оказалась главной проблемой, более опасной и более разрушительной, чем ядерная война.
Первыми человечество отбросило стариков, как космический корабль отгорающие ступени. Людей старше шестидесяти не осталось. Старики вымерли.
Молодые вырезали себя сами.
Коса смерти шла по полю жизни, срезая траву с мерной, безжалостной неумолимостью. Пожар, наводнение, резня, массовое самоубийство, отравление, война, взрыв, пела коса с каждым взмахом. На род человеческий наслали сотню
Человечество бежало в пещеры — во всех смыслах.
Указы шли один за другим. О национализации нефтяной промышленности, ограничении отпуска топлива и переводе его на талоны, всеобщей трудовой и воинской повинности, конфискации оружия.
— Как они собираются национализировать нефть, если Сибирь откололась? Остатки в резервуарах? Надо ехать, все, нельзя уже тянуть, — говорил Сергей.
Глаша возражала:
— Куда мы с ним поедем?
К Никите приходил врач. Осмотрев ребенка, прописал постельный еще на месяц.
Сергей договорился с Кошелевым, без Зыкова, и тот обещал выделить купе, но ехать нужно было немедленно, с каждым днем становилось труднее. На машине через две области было опасно. Поезда шли с охраной.
— Меня завтра хлопнут, свои или чужие, и накроется твой отъезд. Решай быстрее, — говорил Антон.
Застать Кошелева было трудно. Он вылавливал банды молдаван и хохлов, таджиков и волжан, ушедших в подмосковные леса и грабивших коттеджные поселки и небольшие городки. Люди разбегались из Москвы по дачам, за ними мигрировала преступность.
Антон рассказал Сергею, что в области творится гражданская война-лайт. Дачники сбиваются в комитеты, отряды самообороны, воюют с бандитами или нанимают одну группу грабителей против других. Ярость с обеих сторон дикая, ежедневно сотни трупов. Когда снежкам, армейским или моровцам доводится поймать бандитов, их не арестовывают. Армейские гусеницами давят, чтобы патроны сберечь для черного рынка, а снежки или моровцы кувалды возят и забивают насмерть.
Он разделял мнение Бугрима, называвшего такую политику «долбоебической».
— Их не трогать, — говорил Бугрим, — они местных данью обложат и успокоятся. А потом пахать к ним пойдут. А сейчас им бежать некуда, они вне закона и жрать хотят. Мы им выбора не оставляем. От жрачки двигаем и казним ужасно, у них выхода скоро не останется, кроме как объединиться и нас победить. Мы их сами в армию сгоняем. Будет хард.
Оказался провидцем. Банды гастарбайтеров в Подмосковье объединялись вокруг бывшего цветочного торговца Мамедова. Они уже не бежали, а принимали бой от ментов, и снежков, и армии, избегая только отмороженных моровцев. Начали уже нападать сами, занимая целые районы, и теперь ментам приходилось идти в партизаны.
Главными эмоциями были страх и ненависть. Они порождали насилие.
Сергей поймал волну студенческого движения сопротивления. Глаша запрещала слушать при Никите, чтобы не травмировать мальчика, и они с Сашкой сидели на кухне вдвоем и курили, закрыв дверь.
Мальчишка-студент рассказывал, как его и друзей взяли прямо на улице, избили и сунули в товарняк, где было столько людей, что приходилось стоять. Долго куда-то везли, потом гнали ночью через маленький городок на окраину, загнали всех на футбольное поле, огороженное сетчатым забором, и там они сидели несколько дней.