Исход
Шрифт:
И вернулся к старой работе. Он не грабил — разводил людей на их собственной алчности и глупости. Его инструментом было не насилие, а улыбка, на которую мужчины улыбались в ответ, а девушки сладко дрожали и алели щеками.
На что Алишер не подписывался, так это на любые варианты с насилием. Один раз повелся — до сих пор стыдно.
В «Коффин хаузе», на Красносельской, у вокзалов, подсели двое, смутные знакомые знакомых. Бледный крысенок с гнилыми зубами, звавшийся Хохлом, и загорелый, красивый парень в рабочем комбинезоне с замазученными коленями, белозубый, с короткой стрижкой, пышным чубом и родинкой, похожей на прилипшую
Алишер стал разводящим. Подлость и злоба, сопровождавшие его с первого дня жизни, не сумели стереть с его лица улыбки и вытравить из глаз огоньки радостной сумасшедшинки. Он тормозил машины, забалтывал, а Хохол прыгал сзади, приставлял к шее водилы пушку.
Все ехали. Все до единого. Никто не выпрыгнул. Ехали как бараны. Убегая, благодарили, что живы.
А потом — ба-бах, стыдное воспоминание, словно кто-то ведет ржавым скребком по внутренностям: мужик стоит на коленях, тянет дрожащие руки к Хохлу, как грешник, коснуться святого, а Хохол сует ему в рот пушку, и Алишер дергается с криком, но второй, загорелый, с изюмом на шее, обжигает его взглядом, как огнем из сопла ракеты — и Алишер стоит.
Никогда больше не свяжется с этими мудаками. Мужика можно было просто припугнуть. Жалко его, нормальный мужик — не заплывший жиром баблоид с маленькими глазками и валиками на бритом затылке.
Потом ехали в его машине и, слушая его музыку, курили его сигареты. В Домодедове, на гаражах, сдали машину Хамитову, он сразу расплатился, предложил затариться в счет денег с его склада: мобильники, гайки, брюлики, тряпье.
— Бери курточку, «Дольче»!
— Хамитов, ну тебя в жопу с твоим курточками! Краденая, сто очков.
Алишер взял деньги, но они елозили по его душе, как надетая задом наперед и упирающаяся швом в шею майка. Успокоился, когда сунул всю пачку выводку цыганчат у Бирюлево-Пассажирской. И уже дома нащупал в кармане ай-под мужика.
Память плеера была забита музыкой, которую Алишер не слушал и не знал, даже названия этих древних, лохматых групп не вызывали ассоциаций. Хотел стереть и залить своего — но стыдно стало перед мужиком, выглядело плевком на могилу. Оставил и фотки в памяти.
Иногда, стыдясь, подглядывал — вот он один, вот с семьей. Жена красивая, остроглазая, с вздернутым кверху носиком, похожа на лисичку; сын задумчив и взросл, когда втроем, улыбаются родители, а мальчишка серьезно смотрит в объектив.
Из подписей узнал имена. На паре фоток был друг — смазливый, косящий глазами, в артистично расстегнутой на груди и рукавах рубахе, Сашка. Смотрел, улыбаясь, взглядом, пробирающим баб до нутра — Алишер сам так умел. Но от Сашки, даже через снимок, на Алишера тянуло холодом и тухлым запахом мертвечины. Среди семьи Сергея он был как педофил, устроившийся работать в детсад.
Ужинали со Светкой в маленьком индийском ресторане на Тульской — после острой курицы хлестали воду, заливая костер во рту; долго пили чай, аккуратно помещая на язык кусочки воздушной хрустящей халвы. Хотели кальян, но ленились — и так сидели друг против друга на диванчике, разувшись, держась за руки, к чему кальян?
Их тянуло друг к другу. Они не знали природу этой тяги, но бросались в любовь, как в пропасть, не боясь, будто кто-то сказал:
Светка сегодня не могла пойти к нему — какой-то юбилей у родителей, годовщина чего-то, не поймешь их с этим пристрастием отмечать все давно прошедшее.
Шли по улице, сцепившись пальцами — Алишер удерживал, Светка пыталась высвободиться:
— Я сама не хочу, Али, отпусти, пожа-а-алуйста…
Нарочно тянула по-детски, под дурочку, дразнила его, а он велся, и его сердце переполнялось нежностью, как пластиковый бокал — пивом с пенной шапкой, в жаркий день, в Парке Горького.
— Не уезжай. Останься.
— Дразнишь ребенка конфеткой.
— Это ты ребенок?
Вырвала руку, протянула в сторону дороги — резко скрипнув шинами, тормознул частник. Вернулась к Али, собрала в кулачки ворот его рубашки, притянула к себе и поцеловала, жадно, долго, набираясь его запаха перед разлукой. Отпустила, выдохнула, прыгнула в такси.
— Позвони, как доберешься!.. Люблю тебя!.. — понеслось вслед.
Проводил машину глазами. Продолжал стоять, не пойми зачем, словно расставание лишило способности двигаться. С дороги к обочине приняла, затормозив, «Ауди», черная и дорогая. Алишер отошел, чтобы не мешать. Задняя дверь открылась, оттуда выглянул седоватый дядечка с ямкой на подбородке и со Светкиными глазами.
— Здравствуй, Алишер. Присядь, пожалуйста.
А что оставалось делать?
— Ты парень умный. Сколько еще побарахтаешься — год, два? Пока в тюрьму не сядешь или свои же не прирежут. Найдут тебя с перерезанным горлом на полу кухни в грязной однушке в Капотне, и твой вклад в вечность ограничится репортажем в «Криминальных хрониках»: «… по версии следствия, пострадавший стал жертвой криминальной разборки…»
Ехали по узким, не главным улочкам. Машина шла мягко, отчего было ощущение, что они внутри пузыря. Пахло кожей.
— Ты на меня похож, молодого, даже внешне. Ощущение, сам с собой говорю, вернулся на машине времени. — Имомали, отец Светы, усмехнулся, но не Алишеру, а затылку сидевшего впереди, рядом с водителем, и затылок покивал. — Я сам с низов начинал. С самого дна. Абрикосами торговал на Бауманском. Все что есть сам заработал, пахал и думал, думал и пахал. Так и тебе надо — думать!
Стукнул двумя пальцами в лоб Алишеру. От пальцев пахло одеколоном и табаком.
— Что вы вместе не будете, понятно. Не для того растил, и ты рано или поздно на запах другой манды ускачешь. А у нее будет нормальный парень…
— Бридинг называется, — не удержался Алишер.
— Что? — Имомали не привык, что перебивают, застигнут врасплох.
— Как у лошадей. Или собак. Когда вяжут породистых, чтобы ублюдков от дворняг не наплодили.
Имомали смотрел на Алишера без злобы, с разочарованным удивлением. Подал голос затылок:
— Могли голову тебе свернуть и в речку выкинуть. Я был «за», кстати. Но Имомали Рахмонович мягкий человек, хотел поговорить. Еще раз его перебьешь, рот разобью. Я не мягкий.
— Я не хочу, чтобы она страдала. Чтобы проходила все это, знаешь, слезы, нервы… с тобой. Ты не исчезай — позвони, извинись, объясни, что не любишь, что развлекался… — Имомали нелегко далось следующее слово, выбросил его с мелодраматическим придыханием: — трахался… А сам уезжай. Из Москвы, куда хочешь. Устрою документы, дам денег на первое время, учебу оплачу.