Ищейка
Шрифт:
Заместитель начальника очень любил вызывать сотрудников к себе в кабинет. «На ковер», так сказать. И не только любил, но и умел. Приглашение никогда не передавалось непосредственно, а только через дежурного по отделу. Дата назначалась заранее — пусть бедолага поломает головушку, помучается, стараясь вспомнить, чем это он таким провинился. (А в том, что грешки водятся за каждым, заместитель не сомневался). Время всегда выбиралось самое неудобное — поздний вечер, выходной день, обеденный перерыв. Скрупулезно следя за точностью явки подчиненных, он никого из них не принимал
— Скажи, Кульков, только честно — ты употребляешь? — хмуро спросил заместитель и щелкнул себя указательным пальцем по сонной артерии.
— Ни-ни… Мне сейчас что водка, что керосин, одинаково. Даже притронуться противно.
— А запах улавливаешь?
— Улавливаю.
— На каком расстоянии?
— От человека или от бутылки?
— От человека, естественно.
— Ну не знаю даже… Метров с десяти, наверное… А вы что, в ГАИ меня хотите определить?
— Нет, ГАИ как-нибудь и без тебя справится. Просто к тебе поручение одно имеется. Общественное. — Заместитель с многозначительным видом постучал карандашом по столу. — Утром, как на службу явиться, первым делом возле некоторых кабинетов прогуляйся. Каких конкретно, я тебе потом скажу. Но вовнутрь не заходи! Только принюхайся и все. И если откуда-нибудь вдруг запашком потянет — мне доложить. Ясно?
— Не ясно, — потоптавшись на месте, сказал Кульков.
— Почему? — раздраженно спросил заместитель. Он терпеть не мог, если кто-то не понимал того, что ему самому представлялось совершенно ясным.
— Я так понимаю, что вы мне стукачом предлагаете стать.
— Как ты сказал? Стукачом? Чтобы я от тебя таких слов больше не слышал! Нахватался в КПЗ от блатных! Тебе русским языком сказано — общественное поручение! Сегодня ты нам поможешь, а впоследствии, возможно, мы тебе. Учти, аттестацию на тебя мне писать придется! А вопросов по тебе много. И на работе и в моральном плане.
— А что в моральном плане?
— А то, что имеются сигналы, будто ты в период отпуска сожительствовал с посторонней женщиной! Знаешь, как это выглядит в свете последних постановлений партии и правительства, направленных на укрепление советской семьи?
— Знаю… — вздохнул без вины виноватый Кульков. — Только общественное поручение вы мне другое дайте. Газеты, может, подшивать или в ленкомнате стулья ремонтировать.
— Да, Кульков, твоя позиция проясняется. Выходит, ошибся я в тебе. Иди… Иди и подумай на досуге над своей политической близорукостью.
Пятница считалась в отделе тяжелым днем, потому что всегда начиналась с совещания, на котором обязаны были присутствовать все сотрудники за исключением больных, отпускников и командированных. Впрочем, мероприятие это, нередко затягивающееся на час, а то и на два, совещанием можно было назвать только с большой натяжкой. Никто здесь ни о чем не совещался. Те, кто восседал в президиуме, должны были говорить, указывать, учить и требовать, а те, кто размещался в зале, должны были слушать, мотать на ус и помалкивать. Сценарий этих сборищ был всегда незамысловат и однотипен: сначала втыки и распекания, потом вздрючка и накачка, а в конце голословные
Начальник был занят какими-то неотложными делами и совещание открыл заместитель. Он долго и скрупулезно проводил по списку перекличку, безжалостно распекал старших служб, «не обеспечивших явку», требовал от них письменные объяснения, грозил взысканием, судом чести и задержкой очередного звания — то есть вел себя, как обычно. Затем речь пошла о дисциплине, соблюдении формы одежды и отдании чести. Из слов заместителя можно было сделать вывод, что достаточно не забывать вовремя приветствовать старших, а также равных по званию, до блеска чистить ботинки, наглаживать стрелки на брюках, никогда не носить пестрых носков, а только синие — и преступники, испугавшись столь бравых стражей порядка, разбегутся сами по себе.
Аудитория, занятая своими делами, сдержанно гудела. Участковые, положив на колени планшеты, строчили рапорта и отказные материалы. Инспектор БХСС перелистывал толстую пачку актов документальной ревизии. Сыщики сообща колдовали что-то над свежими дактилоскопическими картами. В задних рядах хихикали и шуршали газетами. Особенно независимо вели себя следователи, милицейская интеллигенция, люди, в юридических науках подкованные и в суждениях смелые.
— Вы прекратите или нет?! — взорвался, наконец, заместитель. — Олиференко, вы почему Плаксина отвлекаете?
— Да это он меня сам отвлекает, — спокойно и даже с некоторой ленцой ответил следователь Олиференко, крупный, красивый мужчина, большой любитель быстрой езды, охоты и женщин. — Вытащил, понимаете, две рублевые бумажки и доказывает, что одна короче другой на целый сантиметр. Может такое быть или нет, как вы думаете?
— Вы мне эти шуточки бросьте! В детство впали от безделья! За год ни одного преступления следственным путем не раскрыли! И на занятия по строевой подготовке не ходите! Вот отсюда все и начинается! Рыба с головы гниет!
— Вы это верно подметили, товарищ майор, — по-прежнему невозмутимо произнес Олиференко. — Но ведь рубль-то на самом деле короче.
Неизвестно, чем бы закончился столь конструктивный обмен мнениями, если бы его не прервало появление начальника. Все сразу присмирели, в том числе и заместитель. В присутствии начальника никто не отваживался шуметь, пререкаться, а особенно — шутить. Это было тем более странно, что начальник юмор понимал, ценил, да и сам нередко любил пошутить. Правда, от шуток этих кое-кого пробирал мороз по коже.
— Только что из деревни Котлы позвонила заведующая магазином, — будничным тоном сказал начальник. — На входных дверях следы взлома, навесной замок отсутствует. Туда поедет начальник уголовного розыска, кто-нибудь из следствия, участковый и… — взгляд его медленно скользил по лицам присутствующих, — и Кульков. На этом, товарищи, будем заканчивать. Вопросы есть?
— Есть! — Встал со своего места Дирижабль. — Старый туалет" значит, сломали. Говорят, санстанция велела. Ладно, не возражаю. А что вместо него построили? Скворешник какой-то! Разве нормальный человек в нем поместится? Требую с этим вопросом разобраться.