Иприт
Шрифт:
Умрем за социалистическое отечество. Одолжи меня, напиши, что я не изменник, а не то я и спать не могу, что здесь и не полагается, и все плачу так, что у Рокамболя лысину слезой разъело, негр его поит нашатырем. Химию начинаю понимать. Здесь какао жрут, и вчера жгли на площади чучельный портрет товарища Троцкого. Непереносимая картина… Мы им покажем».
Дальше письмо переходило в какие-то значки и формулы.
Но утро приближалось. Сусанна приняла ванну, оделась, и через час при звуках джаз-банда
Ночная смена уже оттанцевала. Служители меняли скатерти на столиках.
— Вы здесь, прекрасная… — подбежал к Сусанне один из ее настоящих поклонников, сэр Канолив, неудачный соперник Тарзана по боксу, и через минуту она уже ритмично качалась в новом танце «медвежий шаг».
— Чем вы заняты? — говорил кавалер в такт танца.
— Я учу обезьяний язык, это такая прелесть…
Кавалер помолчал.
— Успехи? — спросил наконец он.
Такую вещь, как письмо, да еще знаменитости, да не показать… Сусанна заболела бы, если бы не похвасталась.
— Вот, смотрите… — сказала она. — Я уже понимаю немного.
— Покажите-ка!.. — заинтересовался кавалер.
— Обезьяний? Вы говорите, а первое слово вы понимаете?
— Нет, — смущенно сказала Сусанна.
— Тем лучше, — ответил ее партнер, — я могу уехать без вас.
И, вырвав письмо из рук изумленной барышни, ее кавалер бросился к дверям.
— Авто!.. — вскричал он.
К ступени подъезда подкатил без шума «роллс-ройс».
— В главное полицейское управление, и мигом! — сказал Канолив, не давая остановиться машине.
— Это будет сверхобезьяний удар, — улыбнулся он, откидываясь на спинку сиденья и чувствуя нарастающую тягу бешено взвившейся мощной машины.
ГЛАВА 25
О горьких реках, о горьких восстаниях и не сладких РАЗОЧАРОВАНИЯХ наших добрых знакомых
Лось выбежал к Иртышу. Кожа на его холке покрыта пеной. За ним гнались волки, и он устал. Он хотел пить, и ему уже чудилось, как холодная вода катится по его горлу.
Запах гнилой рыбы ударил ему в ноздри. Такой запах бывает весной, когда вода сбывает, и рыба остается в лужах, а затем лужи высыхают, и рыба дохнет.
Но теперь поздняя осень, и Иртышу не след разливаться.
Лосю думать нет времени. Он жадно прилип к воде.
Но что это? А, должно быть, он сильно запарился и, внезапно напившись воды, — сгорел. Лось упал, задевая рогами за кустарники, упал и сдох.
Если мы пойдем вдоль реки, по всем водопоям, то мы разглядим много трупов животных.
Весь берег в гнилой рыбе. Она как щепы после половодья.
Если бы у нас было время и мы могли поглядеть другие реки — Волгу или Каму, мы тоже увидали бы берега,
Мясо дорожает, и киргизы отказались его поставлять. Их пастбища отравлены черными пятнами, черная смерть идет за их гуртами.
А в Аллалайских горах появился проповедник, который говорит: «За грехи наши бог Рек послал горечь на реки».
Проповедник, единственный человек в СССР, весь в волосах — даже голос у него волосатый — говорит с богом Кюрре по проволокам, по иглам.
По вечерам он устраивает для лошадей пение с неба. И если самую злую лошадь поставить под такое пение на три дня — на ней можно не только ездить, но и пахать.
Проповедник живет далеко под землей, в ледниковых пещерах Ууто-Тоба, появляясь на землю, когда она пахнет.
— Кто же это, по-вашему? — спросил начальник Угрозыска горбатого китайца.
Китаец указал на свой горб и проговорил:
— Он.
Начальник даже привстал.
— Горб?
— Нет. Кто мине горба делает? Я иду на станции. Качает. Я кричу, кричу — арестовать! Качает. Я мандат имеет. Качает! Потом мало-мало уронил, и спинка мой — трах.
— По-вашему?
Китаец наклонился к его уху и прошептал:
— Бох… Бох Кюря…
— Кюрре? В России?!
— До самой Ипатьевска гнался. Гребенкам торговал, говори. Все равно, говори.
— Товарищ, вам необходимо направиться в киргизские аулы. Необходимо на местах.
И Син-Бинь-У радостно заулыбался, получая мандат.
Подле ледника Ууто-Тоба, на двух пикообразных скалах укреплены антенны. Человек в противогазе сидит перед столиком радиотелефона. Наушники радио плотно сдавливают его маску.
Но говорить ему в противогазе трудно, и он робко снимает громадный колпак.
— Помолись за меня, Рек, — говорит он, — ей-богу, мне здесь трудно. Если бы не монголка, влюбленная в меня, я не знаю, как бы я прожил. Она похитила меня во время праздника, она…
Вопроса мы не слышим.
Ганс краснеет.
— Но, господи, как ты мог так подумать?! Что бы я, Ганс-Амалия Кюрре, мог жить с желтой женщиной?..
Ганс некоторое время молчит.
— Не знаю, согласится ли она. Но разве это единственный способ выбраться из ледников? Здесь, на льду прекрасно может спуститься аэроплан, мы даже, если понадобится, войлок ему постелим, он может захватить меня в Германию.