Чтение онлайн

Последние его слова прозвучали как всегда спокойно и безапелляционно – он всегда так сообщал обо всех своих решениях. Но Блейз, взглянув на него, по морщинкам, собравшимся в уголках глаз, понял, что сейчас ему так же больно, как уже было однажды. Это случилось вскоре после того, как Блейз появился у него на ферме; Генри выпорол своего старшего сына, исполняя, как он считал, отцовский долг.

Тогда эта порка чуть не погубила Блейза эмоционально. Ведь его мать была уроженкой Культиса, одного из двух Экзотских миров, где всегда считалось, что причинить человеку боль –

в особенности физическую – не только тягчайшее из преступлений, но более того – дело просто немыслимое, невероятное.

Ничего не видя вокруг себя, одетый в ночную рубашку с чужого плеча, Блейз попытался пройти к своему чуть более взрослому, чем он, кузену. Но Генри перехватил его и, поняв, какие чувства переполняют мальчика, отправил обратно в постель. Вот тогда-то Блейз и заметил в глазах Генри те же самые признаки душевной боли, которой железная воля не дает прорваться наружу.

Но на сей раз раздиравшие Генри чувства относились не к его сыну Джошуа. Это была боль за самого Блейза.

Блейз стоял посреди одной из комнат своих апартаментов. Кадж Меновски осматривал его с помощью трех небольших настольных приборов, сердито подмигивающих красными лампочками.

Машинам было наплевать на одежду – они просто не замечали ее. Однако стоило пациенту хоть чуть-чуть пошевелиться, как они тут же начинали протестовать. Они сразу же принимались жаловаться, сообщая о нарушении процедуры резкими сигналами, свидетельствующими о том, что настройка на исследуемый орган сбита и все нужно повторять заново.

– Сейчас они снова начнут, – сказал Кадж. – Чем меньше вы будете шевелиться, тем быстрее закончится обследование.

Кадж углубился в просмотр столбцов каких-то символов, которые на длинной ленте печатала четвертая машина, очевидно собирающая и обрабатывающая данные, что поступали от остальных трех.

Слова врача подействовали на Блейза так, будто ему в спину вдруг ткнули чем-то острым. Для человека, который считал себя столь натренированным, как Блейз, они были равносильны оскорблению.

Он мрачно велел себе стоять абсолютно неподвижно и сколь угодно долго. Просто до сих пор он относился к обследованию без должного пиетета и позволил мыслям отвлечь себя от процедуры, утратив контроль над телом.

Зато теперь он… «Я статуя, – сказал он себе. – Статуя из чистого и твердого мрамора. То же самое сейчас подтвердят и машины. Мраморная. Неподвижная. Сейчас мое ощущение времени изменится, и сколько бы мне вот так ни пришлось простоять, мне будет казаться, что прошло всего несколько секунд».

Блейз постарался сосредоточиться на том, что говорил себе, и вскоре ему это удалось: машины больше сигналов не подавали. Наконец Кадж снова заговорил.

– Что ж, все ясно, – послышался его голос, и Блейз, придя в себя, понял, что красные лампочки больше не горят. Кадж между тем продолжал:

– Я примерно так и думал. Они добавили препарат, развязывающий язык, – его в принципе ничего не стоит распознать и нейтрализовать – к генетическому агрессору, который должен воздействовать на вашу ДНК. Но, к сожалению,

пока я ничем не могу вам помочь. Для этого мне понадобится аппаратура медчасти вашего корабля. Но зато теперь я знаю, что искать и где.

– По-моему, вам и так удалось выяснить довольно много, доктор, всего за какие-то полчаса, да?

– Чуть больше. – Кадж оторвал кусок бумажной ленты с непонятными значками, сложил ее и сунул в карман. Затем указал рукой на машины, без своих разноцветных огоньков казавшиеся теперь просто какими-то ящиками. – За меня все сделали они. Эта во-первых. А во-вторых, совершенно ясно, что Совет, как я и предполагал, в выборе средств для вас не проявил особой изобретательности. Наркотик, развязывающий язык, стандартный, известно всего лишь несколько его разновидностей. Следовательно, определить его – дело недолгое. Генетический же агрессор, который имеет чужеродное происхождение – чужеродное для вас, – потребует небольшой работы воображения и кое-каких исследований. Но, как я уже говорил, ничего неожиданного.

– А вы вообще что-нибудь ожидали? – поинтересовался Блейз. – Я, между прочим, все еще чувствую себя совершенно нормально.

– Скорее всего, так оно и будет, пока до критического срока не останется около часа или двух – кстати, срок может оказаться и совсем не тем, что они вам назвали. Вот тогда вы, может, и почувствуете неладное, хотя вряд ли особенно сильно. Зато по истечении срока покатитесь под гору очень быстро. Остается только надеяться, что к тому времени мы окажемся на корабле и я смогу хоть чем-то временно облегчить ваше состояние, а сам тем временем займусь самым главным – поисками средства для борьбы с этой дрянью. Что же касается моих ожиданий, так это вопрос лишь знания человеческих возможностей и физиологии.

– Значит, вы говорите, мне ввели что-то вроде агрессора ДНК? – уточнил Блейз.

– Назовем это фрагментом ДНК. Но это можно считать кусочком живой материи, который может напасть на «особенно уязвимый» участок вашей собственной генетической системы и превратить ее в нечто иное, очень похожее, но тем не менее чрезвычайно враждебное и губительное для вас.

Блейз боролся с искушением спросить, откуда же взялся этот фрагмент ДНК и каков механизм его воздействия. Его всегдашняя жажда знаний подталкивала задать этот вопрос. Но за окном комнаты дневной свет уже сменился сумерками, а ему еще предстояла встреча, о которой Каджу знать не следовало и на которую никак нельзя было опаздывать.

– Так, значит, сейчас вы чувствуете себя нормально? – еще раз довольно резко переспросил Кадж.

– Конечно, – ответил Блейз. – Вы же сами сказали, что до срока я вряд ли что-нибудь почувствую!

– Так должно быть, – сказал Меновски. – Но в подобных делах никогда нельзя быть до конца уверенным в чем-либо. Если заметите хоть какие-нибудь изменения в своем состоянии, немедленно дайте мне знать. Слышите – немедленно! Насколько я понимаю, мы все отправляемся на корабль завтра где-то в середине дня. Вы случайно не знаете, в одной мы с вами будем машине или нет? Сдается мне, до корабля добраться будет не так просто.