Чтение онлайн

Казалось, мальчишек разбирало желание выплеснуть свои страхи друг перед другом, но они привычно боялись: а вдруг услышат? И что они могут? Восстать против взрослых? Как? За кем? Да их порвут, вот и всё.

Глава 18. БОЛЕЗНЬ СЕРАФИМА

Серафим встал у своей кровати лицом к востоку и, не обращая внимания на соседей, принялся креститься и класть поклоны.

– Во даёт! – восхищённо воскликнул Коля Евлаш. – Лупили его, лупили, а ему пофигу: молится себе, и всё тут. Гарюха, ты про это Коту Базилио расскажешь?

Гарюха

покосился не него, неодобрительно и хмуро рявкнул:

– Пусть молится. Тебе-то что? Сам доносить будешь?

Коля подал назад.

– Да не, я чё? Я ничё. Пусть молится. Ты о чём молишься, Кед… Серафим?

– Об Андрюхе он молится, не мешай человеку! – сказал Денис.

Коля Евлаш ретировался.

– А я чё? Я ничё, пусть делает, чё хочет, мне по фуфайке.

Один из мальчишек, Мишка Букашечкин, светловолосый, кареглазый, замкнутый подросток, ни с кем не подружившийся за четыре месяца интернатского мучения, вдруг подал голос:

– Я тоже хочу научиться молится. Серафим, научишь?

– Научу, – обещал Кедринский, не оборачиваясь. – Хоть щас.

Букашечкин думал недолго.

– Давай щас. А чё? Быстрее научишься, быстрее работать начнёт.

Он встал с кровати, подошёл к Серафиму, встал рядом с ним лицом на восток.

– Чё говорить-то?

– Господи…

– Господи…

– Упокой душу усопшего Андрея…

– Упокой душу усопшего Андрея…

– И меня спаси.

– И меня спаси…

– Это точно, – вздохнул Колька Евлаш. – Кто меня ещё спасёт?

– А родители? – напомнил Певунец, сидящий за столом. – За тебя что, некому заступиться больше, только Бог какой-то?

Евлаш даже не повернул головы. Казалось, зимняя темнота за окном занимала его больше, чем вопрос Певунца.

«Что он там видел такого?» – подумал Денис.

Казалось, Колька так и замолчит свой ответ, но он всё же сказал:

– А их у меня, считай, что нету.

– Померли? – с придыханием догадался Щучик.

– Как бы, можно и так сказать, – уклончиво согласился Колька.

– Как – так сказать? – пристал Щучик.

Колька поморщился, но всё же пробормотал неохотно:

– Отец в тюрьме, мать с любовником в другой город уехала, деды померли от пьянства, бабки болеют, одна тоже пьёт. А мать лишили родительских прав. Из-за того же. И за воровство ещё.

– Ясно.

Щучик хмыкнул. А Певунец печально промурлыкал на украинский манер две стихотворные строчки:

– Помэрлы батьку и мати, гдэ ж моя доля типэрь? Некуды боле вставати, скоро ж помру я совсем.

– Певунец, замолкни, – поморщился Гарюха.

Серафим учил Мишку Букашечкина креститься. Денис, подперев подбородок ладонью, наблюдал за ними какое-то время, а потом вдруг встал с ними рядом, внимательно прислушиваясь к наставлениям «попёнка».

– Эй, Enter, ты чего? – изумился Певунец.

– Отвянь, Гарюха, –

цыкнул Колька Евлаш. – Тебе-то чё за горесть? Не дерутся же.

Денис глубоко вздохнул и сказал:

– Андрюшка не сам умер.

Пауза.

– Что значит, не сам? – вскинулся Певунец.

– Убили его.

Пауза.

– Зачем убили? – спросил, хмурясь, Гарюха. – Соображаешь, о чём липу строгаешь?

– Соображаю.

И Денис всё рассказал, не глядя на Серафима. Когда закончил, вся спальня молчала долгих три минуты, а потом взорвалась.

– Гады, вот гады!

– Я их сам порешу!

– Сволота поганая! Всё отняли теперь – и жизнь уже!

– Пошли их бить! – выкрикнул Колька Евлаш, и все, кроме Серафима и Миши Букашечкина, над которым любил измываться Кот Базилио – Ренат, завопили «Пошли!! Порвём уродов!!».

Денис тоже вопил: так ему хотелось освободиться от страха. И вот мальчишки гурьбой выкатились в коридор, оставив Серафима и Мишу одних. Букашечкин сказал:

– Думаешь, надо идти?

– Почему надо? – отозвался Серафим.

– Ну… они ж над нами издевались по-всякому… И убивают вон теперь. Чего ж теперь – ждать, когда убьют?

Серафим думал, глядя в чёрный вечер за чистым окном. Повернулся и отправился к двери.

– Идём, Миш. Поможем.

Но мятеж кончился ничем. «Шишаков» в эту пору в интернате не было – домой ускользнули. Главный «убийца» тоже. Фельдшер аналогично, а Велимир Тарасович Фуфайкин – однозначно. Оставшийся на ночное дежурство Хмелюк на истеричный рассказ воспитанников недоверчиво отмахнулся. А воспитатели других групп даже слушать не стали: мол, не наша территория, жалуйтесь своим, если свои убивают.

Потоптались «декабристы» и волей-неволей спать отправились. Решили на понедельник мятеж отложить. Хотя и понимали, что запал выдохнется к этому сроку.

Утром в понедельник двести двадцать девятая спальня поднялась с отвратительным настроением. После туалета оделись, и Гарюха хмуро спросил:

– Ну, что, драться будем?

Ему замедлили ответить, и тут заявился Ренат. Круглое лицо его с узкими чёрными глазками лоснилось от некоего тайного довольства. Ну, вылитый кот, слопавший сосиску с хозяйского стола. Мальчишки переглянулись. Похоже, дело обстряпано, и Кот Базилио получил-таки свою долю.

– А убивать классно, Ренат Абдуллович? – внезапно спросил его Миша Букашечкин.

Лоснящееся выражение мигом слетело с татарского лица Мухаметшина.

– Че-го? – раздельно произнёс он, наливаясь злостью.

Миша повторил вопрос тем же тихим спокойным голосом.

– Ах, ты, шпендик! – прошипел Ренат и подался к нему, чтобы схватить за плечо. – Ты чё говоришь, сволочь?

Миша не сопротивлялся, а только задумчиво сказал:

– А теперь кого будете убивать – меня?

Смуглая кожа Рената пошла пятнами.