Интерлюдия Томаса

Говорят, все дороги ведут домой, если хочется туда попасть. Мне не терпится вернуться домой, в городок Пико Мундо и пустыню, посреди

которой он процветает, но дороги, похоже, ведут меня от одного ада к другому.

С переднего пассажирского сиденья «Мерседеса», через боковое окно, я наблюдаю за звездами, которые, кажется, застыли на месте, но на самом деле они перемещаются и уходят. Они вроде бы вечные, но на самом деле всего лишь солнца, которые однажды погаснут.

Сторми Ллевеллин в детстве потеряла мать, Кассиопею. Я потерял Сторми, когда нам было по двадцать лет. Одно из северных созвездий называется Кассиопея. Ни одна группа далеких звезд не зовется Сторми.

Ночью я могу видеть тезку Кассиопеи высоко над головой, а Сторми вижу только в памяти, где она остается такой же бесконечно живой, как любой человек, который мне встречается.

Начало звездам и всему, что есть во Вселенной, положил Большой взрыв, и тогда же начался отсчет времени. Некое место существовало до Вселенной, сейчас существует за ее пределами и будет существовать, когда Вселенная исчезнет. В этом таинственном месте, вне времени, меня ждет Сторми.

Время можно покорить, только устремляясь сквозь время, путь вперед — единственный, который вернет меня к моей девушке.

И опять, в свете недавних событий, меня назвали героем, хотя и на этот раз я себя таковым не чувствую.

Аннамария настаивает, что несколькими часами раньше я спас целые мегаполисы, уберег тысячи человеческих жизней от ядерного терроризма. Даже если это правда, я чувствую, что в процессе спасения лишился части своей души.

Чтобы сорвать заговор, я убил четырех мужчин и одну молодую женщину. Они убили бы меня, будь у них такой шанс, и пусть мои действия, безусловно, расцениваются как самозащита, убийства все равно тяжким камнем лежат на сердце.

Я родился не для того, чтобы убивать. Как все мы, я родился, чтобы радоваться жизни. Но этот жуткий мир губит большинство из нас, безжалостно перемалывает в своих металлических шестернях.

Покинув Магик-Бич, опасаясь преследования, я сидел за рулем «Мерседеса», который одолжил мне мой друг Хатч Хатчисон. Когда отъехал несколько миль, воспоминания о недавнем насилии навалились и сокрушили меня, поэтому я свернул на обочину и поменялся местами с Аннамарией.

Теперь, сидя за рулем, она говорит, утешая меня: «Жизнь тяжела, молодой человек, но так было не всегда».

Я знаком с ней менее двадцати четырех часов. И чем дольше знаю ее, тем более загадочной она становится. Ей, вероятно, восемнадцать, она на четыре года моложе меня, но кажется гораздо старше. Она часто говорит загадками, но я чувствую, что значение ее слов открывалось бы мне, будь я мудрее.

Простенькая, но обаятельная, миниатюрная, с идеальной белоснежной кожей и большими темными глазами, она на седьмом месяце беременности. Любая женщина ее возраста, в подобном состоянии и такая же одинокая, должна ощущать тревогу, но она спокойна и уверена, словно точно знает, что она неуязвима для беды… и зачастую выясняется, что так оно и

есть.

Никаких романтических отношений у нас нет. После Сторми они не для меня. И хотя мы не говорим об этом, нас связывает особая любовь, платоническая и глубокая, необычайно глубокая, учитывая, что мы знакомы столь короткий срок. У меня нет сестры, но, возможно, я бы так относился к Аннамарии, если бы был ее братом.

Из Магик-Бич до Санта-Барбары, куда мы держим путь, четыре часа езды, вдоль побережья. Мы ехали меньше двух часов, когда, миновав живописный город Мунлайт-Бей и Форт-Уиверн, армейскую базу, закрытую после окончания холодной войны, Аннамария спрашивает: «Ты чувствуешь, как это тебя притягивает, странный ты мой?»

Меня зовут Одд Томас. Я объяснял почему в предыдущих томах моих мемуаров и, несомненно, буду объяснять в последующих, но не в этом, где рассказывается о коротком отклонении от магистральной линии моего путешествия. До Аннамарии только Сторми называла меня «странный ты мой». [1]

Я повар блюд быстрого приготовления, хотя не работал в ресторане с тех пор, как покинул Пико Мундо восемнадцать месяцев тому назад. Мне недостает сковороды, недостает фритюрницы. Такая работа требует концентрации. Это, можно сказать, не просто работа, а образ жизни.

— Ты чувствуешь притяжение? — повторяет Аннамария. — Так луна вызывает приливы.

Свернувшись клубочком на заднем сиденье, золотистый ретривер Рафаэль рычит, словно отвечая на ее вопрос. Другая наша собака, белая немецкая овчарка Бу, естественно, не издает ни звука.

Откинувшись на спинку сиденья, прижимаясь головой к холодному стеклу дверцы, наполовину загипнотизированный созвездиями, я не ощущал ничего необычного, пока Аннамария не задала этот вопрос. И тут же безошибочно почувствовал, как что-то в ночи зовет меня, не в Санта-Барбаре, а где-то еще.

У моего шестого чувства несколько составляющих. Первая — я вижу души тех мертвых, которые не спешат перебираться на Другую сторону. Часто они хотят, чтобы я помог покарать их убийц или подбодрил их самих, придал смелости перейти из этого мира в последующий. Еще одна составляющая — время от времени я вижу пророческие сны. И с того момента, как я покинул Пико Мундо после насильственной смерти Сторми, меня притягивает к тем местам, где может произойти что-то страшное, словно какая-то Сила хочет, чтобы я появился там заранее и предотвратил трагедию.

Моя жизнь служит загадочной цели, которую я не понимаю, но день за днем, конфликт за конфликтом, я учусь приходить туда, где я нужен.

Теперь, к западу от меня, я вижу только черное, грозное море, в котором светится перекошенное отражение ледяной луны, напоминающее большую серебристую кляксу.

В свете фар прерывистая белая линия тянется на юг.

— Ты чувствуешь притяжение? — вновь спрашивает Аннамария.

Со стороны материка холмы темные, но впереди и правее озеро теплого света приглашает путешественников в зону отдыха, вынесенную за пределы города.