Чтение онлайн

Си Унь смотрела на проплывающие за окном автобуса овраги, березки, заросли малины, покосившиеся лачуги.

Проехали мимо кладбища, пестреющего венками из-за плотной стены соснового бора. Девушка вспомнила, как хоронила отца. На муниципальном кладбище Харбина кроме нее, были только нанятые за 28 юаней копатели: молодой и старый. Молодой копатель (это ее покоробило) пытался заигрывать с ней. Он улыбался, лопата за лопатой выбрасывая из могилы черную землю, улыбался, когда гроб был опущен и комья земли забарабанили

по крышке. Си Унь вспомнила, как дико ей захотелось пихнуть копателя, чтоб он упал в могилу. Когда установили плиту (самую дешевую), Си Унь расплакалась. Старый могильщик сказал: 'Все там будем', молодой попытался приобнять девушку, но та скинула с плеча его руку.

Вой заставил Си Унь вздрогнуть: на одно страшное мгновение ей показалось: это воет в могиле ее отец.

Из-за поворота показалась колонна пожарной техники. Впереди со включенным проблесковым маячком - полицейский джип. ПАЗик прижался к обочине.

– Спешат, да поздно.

Дед Ефимыч опустился на сиденье рядом с Си Унь, зажал коленями авоську.

– Что?

– Поздно, говорю, колонну из Столыпина снарядили - сгорело все к ебени матери.

Ефимыч крякнул, сунул руку в авоську, достал огурец.

– Угощайся, серджант.

Си Унь взяла огурец, надкусила.

– Спасибо.

– Да чего там, - беззубо улыбнулся старик.
– Чай, не колбаса. У нас ентого добра навалом.

Колонну замыкал военный грузовик - брат-близнец того грузовика, что сожгла в лесу Си Унь.

Опять замелькали сосны, овраги, малинник.

– Вот она, Россия наша, Анперия, - задумчиво проговорил Ефимыч.
– Простор. У кеберпанков этих, в Европе, по телевизуру говорят, земля кончилась, вот они на нас и поперли. Вся Африка к ним перебралась, да и кончилась земля. Муравейник, бля. Друг у дружке на головах живут. Вчера новости глядела?

– Нет.

– В Латвии наши с ихними схлестнулись, с французским легиеном. Ригу развалили к ебени матери.

Старик хрипло засмеялся.

– Вождь выступил: после Риги дальше пойдем, заразу дерьмократическую выжигать. Говорят, новая мобилизация будет.

– Мы победим, дедушка, - сказала Си Унь, выбросив в открытое окно зеленый хвост огурца.

– Победим, конечно, - согласился Ефимыч.
– Сейчас пизды старые напряжем, нарожаем парней, вырастим на огурцах, и можно мобилизацию провесть.

Си Унь взглянула на старика.

– Дедушка.

– Да?

– А у тебя воевал кто-нибудь?

Ефимыч нахмурился.

– Еще б не воевал. Старшой Данила при Нью-Йоркском десанте погиб, младшенький Сереня на мине подорвался под Бухарестом. Даже сисек полапать не успел.

Си Унь стало жалко старика.

– Вот у тебя добротные сиськи, - сказал Ефимыч.
– Вона, как топорщат гимнастерку-то... Ну, пошутил, чего глаза-то таращишь?

Он засмеялся, полез в авоську

за огурцом.

ПАЗик вырулил с грунтовки на асфальтированную дорогу, по которой изредка проносились автомобили.

– Скоро у городе будем.

И правда: мелькнул указатель - 'Столыпин, 10 км'.

– Надеюсь, положат, суки, - вздохнул Ефимыч.

– Что, дедушка?

– Да, говорю, надеюсь, в больничку положат.

Ефимыч поерзал на сиденье, крикнул водителю:

– Эй, паря! Будет автобус на Клюки сегодня?

– Не будет.

– Надеюсь, положат в больничку, - как заклинание, проговорил старик.

Через двадцать минут автобус въехал в Столыпин.

У автовокзала Си Унь попрощалась с Ефимычем, снабдившим ее огурцами. Девушка пожелала старику удачи с больничкой, и тот поплелся прочь, приволакивая ногу, стуча лыжной палкой по асфальту.

Жара...

Си Унь расстегнула второю пуговку на гимнастерке. Как там сказал Ефимыч? 'Добротные сиськи'?

Девушка улыбнулась и зашагала вверх по улице.

С утра жарил дождь.

Аня Ведрова шла, с трудом доставая ноги в резиновых сапогах из хлябистой земли. Вода лилась с капюшона на ее красивое личико, девушка поминутно вытирала лицо ладонью.

– Илья, чуть помедленнее, – простонала она.

Борисов обернулся, его лицо осунулось, почернело от усталости.

– Нельзя, мы и так опаздываем.

Аня возненавидела звук его голоса, и эти слова, принуждающие брести по колена в грязи, с тяжелым рюкзаком за плечами.

На груди Борисова зашипела рация.

Илья надавил на «прием» и притихшие, мокрые ели, услышали мягкий голос Гальмана.

– Сокол, отзовитесь, говорит Орел.

– Да, Орел, Сокол на связи.

– Гдевыгдевыгдыевы.

Илья встряхнул рацию.

– Орел, мы на подходе. Пока все в норме.

– Постарайтесь не шуметь, Сокол. Постарайтесь не шуметь.

– Ясно, Орел. Это все?

Мирон отключился.

Яшкин недовольно пробормотал:

– Вот ведь параноик. Зачем он трезвонил?

– Волнуется, – едва слышно сказала Ведрова. – Ты же его знаешь.

Между тем лес начал редеть и, наконец, они вышли к оврагу, на дне которого разлеглась железная дорога.

Борисов высунулся из-за дерева, посмотрел вниз, повернулся к девушке.

– Привал, Ань.

Ведрова повернулась спиной к напарнику, приглашая того помочь ей с рюкзаком.

Борисов вцепился в лямки, стянул с хрупких плеч девушки тяжеленный рюкзак. Ведрова опустилась на корточки под деревом, тяжело дыша.

Илья снял свой рюкзак, достал из-за пазухи сигареты. Хотел было закурить, но спохватился.

– Еб твою мать, – улыбнулся щербато.
– Нервы совсем расходились.

Спрятал сигареты.