Инга
Шрифт:
— Я не ищу, — открестился Саныч, — у меня жизнь так сложилась. Первая, с дочкой, аж в Южно-Сахалинске. Только вот два раза в году по телефону и говорим. А девке уже двадцать. Три. Я, может, дед уже. А Маша, ну ты сама ж знаешь, про Машу-то. Эх.
Он опустил черную с серым голову. Вива, снимая влажное полотенце и растрепывая волосы, чтоб быстрее сохли, искоса смотрела на индейский профиль. Напомнить ему, что ли, как через год после смерти Маши в его доме воцарилась Ленка Маханькина. На десять лет младше Саныча. Года полтора наводила там порядки, но таки разбежались. И еще одна была, приезжая, все его под руку тащила на променад,
— Вика… — черная голова поднялась и в сереньком мягком сумраке блеснули глаза, — а ты что, ты, что ли, хотела бы? Я ж и не думал. Не знал.
Она снова обняла руками коленки, с наслаждением вдыхая запах подсоленной чистой кожи.
— Не знаю, Саш. Наверное — хотела бы, не сказала б так вот — легко. Я сама предлагаться не умею. Потому меня вечно быстрые обходят.
— А сейчас? — Саныч осторожно придвинулся ближе. Легкий ветерок метнул к Виве запах крепкого табака и мужской одежды. И почему ей все время хочется смеяться? Странный какой-то август. Наверное, это из-за Инги, из-за ее любви, которая так сильна, что наполнила собой все вокруг. Господи, как же я люблю эту девочку, мою, мою чудную, быструю упрямую светлую девочку…
— Что? — она чуть отклонилась, и Саныч деревянно выпрямился, сел неподвижно.
— А-а-а, извини. Я про Ингу думала сейчас. Саша, мне от мужчин сейчас ничего не нужно, понимаешь? Ни денег, ни мужского плеча, ни зашиты. Я давно уже сама. И получается, мне теперь нужно только одно, как девчонке, вот как Инге моей. Чтоб глянуть и сердце зашлось. И про все забыть, кроме него.
— На меня, значит, так не глянешь…
— А может я такая и была все время, — утешила его Вива, — потому и одна. Ты сам-то подумай, ты меня так хочешь ли? Или стал старый и забыл, как это — ахнуть и все забыть? Слушай, какая жара. Еще солнца нет, а душно.
Она встала, и, нащупывая ногами ступеньки, сошла в воду. Погрузилась по шею, глядя на растерянного Саныча смеющимися серыми глазами.
— Пойду мокрая, — решила вслух. И, набрав воздуха, повалилась навзничь, снова разметывая в воде длинные волосы.
Вынырнув, ойкнула, взмахнув руками. Перед лицом торчала мрачная голова Саныча и его облепленные старой рубашкой широкие плечи.
— Ты что?
— Я тоже. Мокрый пойду, — гордо отозвался тот и тоже нырнул, показывая задранные штанины и мелькнув пятками.
Вива оскальзываясь, выбралась на камни, слабой от смеха рукой уперлась о смятую ветровку. Хохоча, вытирала волосы, следила, как Саныч, фыркая, выныривает и снова обрушивается в воду, разводя вокруг суетливые волночки.
Медленно шли обратно, Саныч морщился, поводя плечами в мокрой рубахе.
— Хочешь, зайди, чаю налью, обсохнешь.
Он подумал и покачал головой.
— Та переоденусь уже в дому. Мне сегодня снасти починить, Колька в обед придет, я ему обещал. А после обеда приду. Если пустишь. Вика…
— Приходи, Саша, — нежно-спокойно ответила Вива, — конечно, приходи. Ты нам с Ингой тут самый родной человек. Чего нам с тобой менять? Ты свой дом разве бросишь? И я свой люблю очень, душой к нему прикипела.
— И
Вива подумала. Ну почему не попробовать. Вот тебе, Валера-янна, вполне молодой мужик, на семь лет моложе. А то, что выглядит старше тебя, так то потому что еще далеко он. Ты себя знаешь, вечная женщина Вика, Виктория, победа. Как Инга меняет вокруг себя все, своей неосознанной женской силой, так и ты можешь изменить его, всю жизнь старшего матроса Сан Саныча. Если конечно, тебе этого захочется. А не попробуешь — не узнаешь…
— Ну почему же только чай, — ответила медленно. И Саныч поежился от того, что прозвучало в обычных словах. Смешавшись, кивнул и ушел в переулок, оглядываясь.
Вива постояла еще минуту, глядя ему вслед. Солнце подступило к самой воде, снизу. И все вокруг полнилось еле заметным недвижным туманом, что, кажется, тихо светился сам.
Ну что, женщина, как думаешь, он испугался?
Уходя на боковую тропку, улыбнулась, сначала грустно, думая — испугался. Вон как сбежал. А потом — уже просто улыбалась, вспоминая, как торжественно и мрачно плюхнулся в воду одетый. Не побоялся совершить глупость.
Шла мимо спрятанных в зарослях домиков. Это самые дальние номера «Прибоя». Хороший отельчик, романтичный. Будь у Вивы много денег, она, наверное, разок сняла б такой номер, привела туда совсем молодого мужчину. Провела с ним жаркую ночь, не спрашивая, как зовут. И намеренно не узнавая потом на вечернем променаде.
Улыбаясь шальным мыслям, прошла мимо ярко горящего окна, занавешенного плотной шторой. Не подозревая, что там, на постели, среди художественно и точно сбитых простыней сидит Инга, светит под электрической лампой смуглым обнаженным телом. Опираясь на руки и подавшись вперед, смотрит исподлобья на Петра, закусив пухлую губу. И в темных глазах стоят слезы.
14
Инга быстро шла, держась за мужскую руку, и знакомый до последнего камушка и поворота поселок казался ей новым незнакомым местом, будто он — джунгли. Внутри снова было тягостно, и она торопилась, стараясь с каждым шагом оставить позади тянущие мысли о том, что она снова обманывает Виву, которая пожелала ей спокойной ночи, подставила для поцелуя щеку и ушла к себе — читать. А внучка, еще посидев на веранде, с виду спокойная, а внутри все тряслось и дрожало, тихо ушла в летний душ, наощупь открыла кран, встала под теплые, нагретые августом струи, через минуту уже торопясь, а вдруг не успеет — вернуться к себе, вытереться и переодеться. Чтоб ждать, поглядывая на часы.
Успела. И еще долго сидела, устав от медленности минутной стрелки, выключив свет и в ужасе думая, а вдруг бабушка внезапно зайдет, хотя никогда ведь раньше, но мало ли — сильно разболелась голова, или что-то забыла сказать. И увидит ее, в шортах и черной маечке с цветком, на стуле у края окна, а на столе перед сложенными руками — будильник, повернутый так, чтоб ловить заоконный рассеянный свет. Она даже подумала — лечь, укрывшись простыней до горла, но это показалось ей уж совсем враньем и было невыносимо думать, что все же зайдет, а Инга лежит тут, прячет майку и шорты. От Вивы. Потому просто сидела, сцепив руки, вздрагивая от каждого шороха в доме и на улице. Пока не услышала в темноте тихие шаги и через короткую паузу легкое постукивание о подоконник.