Чтение онлайн

Инга, клонясь и стараясь не наваливаться на худое неподвижное плечо, рассказала, как темный парень спросил. И что передал.

— Я только не смогла сказать, что я твоя баба, ты извини.

— Ладно. А художник твой что? Он где был-то? Совсем дурак да? Ночью, у кабака на стоянке бегала! А ты знаешь, что тебя увезти могли?

— Куда? — не поверила Инга.

Мальчик толкнул ее плечом.

— Куда-куда! Тот, что с тобой говорил, это Ром, Ромалэ кликуха. А Пахота… Он специально шарится там, ищет телок. Ну, девок. Тьфу. Короче, когда

совсем пьяные, он их уводит. Тачка там уже ждет. И до утра. Бегает в шестерках у крутых.

— Петр меня спас. Он выбежал и…

— Как же. Да если б не Ром, он тебя и не нашел бы. Блин. Ты чего вообще в кабак пошла? У тебя бабка классная такая, ты хочешь, как все да? Как все тут?

— Не кричи. Услышат.

Она отодвинулась и села прямо, кусая губы и моргая через подступающие слезы. Передала, называется, привет Сереге.

Молчали, сидя рядом и по отдельности. Смотрели перед собой. Инга обиженно, а Горчик, маясь тем, что почти произошло. И еще, как-то сразу придавленный сильным испугом. Эти пьяненькие девки, да он сам был там два раза, нет, блин, три! Правда, делать не стал ничего. Ну… два раза не стал. А один раз — было.

…Когда Ромалэ ее ведет, а она шаркает, лямки с плеч попадали, смеется и ничегошеньки не понимает. Никого не помнит потом. Ром красивый, он в кабаке их выпасал, но сам не велся, пока совсем не запьянеют. Даже танцевать отказывался, такой весь романтичный, простите, я свою девушку жду. Девки к нему все время клеились. Сами. А потом, когда в темноте, где все сопят и толкают, и чья-то рука зажимает рот, что она там видит? Только над собой черные головы. И плечи. И потом уже к шоссе выползает с кустов, босая, в рваненьком платье. И что интересно, молчат ведь после. Когда на склоне в сосняке отказался, стоя поодаль, Ром докурил вкусно, растоптал ногой красную точку. Сказал, посмеиваясь:

— Ну и дурак. Они все потом снова в кабак прутся. Несколько дней пройдет, опаньки, снова сидит, винишко глотает, смеется. Не стерлась, ну и хорошо.

Дурак, конечно, дурак. Поверил потому что. И только сейчас вдруг, будто сам побежал там, в платье, в босоножках дурацких, мимо машин под фонарями. Просить, чтоб увезли. А вместо этого, в кусты.

Его вдруг затошнило, так ярко кинулась в голову картинка, где она — Инга, ее лицо и раскрытый рот, а сверху толстая рука Пахоты. Если бы не Ром, то вообще увел бы к большим. Там все серьезно. Могли увезти на дачку, три дня не отпускали бы.

— Извини. Ну я…. Я злюсь. Испугался за тебя. Ну и умнее ж должна быть! Этот твой…

— Что ты опять!

— Все-все! — он поднял перед собой еле видные руки, — не буду. Ты только не ездий с ним в кабаки, а? Всего-то дотерпеть пять дней.

Она тихо вздохнула. Мальчик повернул голову на еле заметный блик, рисующий опущенный профиль. Ну да, печалится. Пять дней. Это он ждет, а она думает, ах, всего пять. И уедет.

— Обещаешь? Ну, пусть даже вы с ним, — он сглотнул, снова укладывая на колени руки.

— Что? Ты про секс?

Сереж, про секс, да?

— Ну… да.

— Нет. Я Виве поклялась. Что ничего до семнадцати. А значит, до следующего лета. Я еще поэтому так обрадовалась потом, когда снова думала. Ну, что Ром этот правильно спросил и обошлось.

Они тихо засмеялась, и Горчик удивленно поднял брови.

— Нет, говорю, не баба. А он — ну Михайлова же? И я такая — да, да! С Лесного я! Михайлова! Наверное, подумал, что я дурочка какая.

Горчик хмыкнул и нерешительно засмеялся тоже. Сидели, привалясь плечами, и смеялись, цыкая друг на друга, чтоб не громко.

— О-ох, — Инга вытерла глаза и поправила волосы, отмахиваясь от случайного комара, — вот и рассказала. А теперь ты мне скажи. Правду, да? Ты чего туда ездишь? Ром сказал, бабло какое-то, спортсменчики.

— А вот возьму и промолчу. Как ты.

— Хитрый какой. Не скажешь? Мне знаешь, как интересно!

— Имею право. Или молчу или правду.

Она помолчала, обдумывая, и согласилась, признавая его правоту:

— Как я. Да. Я тоже молчу, если никак не сказать правду. Она бывает такая, кажется ненужная совсем. Противная. Или злая.

— Я не потому. Давай так. Я тебе покажу, вместо, чтоб говорить. Щас…

В темноте он пошевелил губами и пальцами, прикидывая.

— Вторая суббота. В сентябре. Там будет, ну сама увидишь, что будет. Типа сюрприз. Если поедешь, со мной.

— В Оленевку? Но это, оно не противное? Не злое?

Горчик рассмеялся, весь вдруг в скором, внезапно открывшемся будущем. Конечно, на такси откуда бабки, но еще будут ходить автобусы, если проголосовать на шоссе, то успеют добраться. И потом, к вечеру назад. Никаких же кабаков, зато мороженое, уже тут, у Гамлета.

— Ты какое любишь? С апельсином или вишней?

— С апельсином, — быстро ответила Инга и уточнила, — ты про мороженое ведь? Смотри, я поняла.

Кивнула, откидываясь на горбатую спинку старого дивана. Было ей спокойно и хорошо. Оказывается, он друг. А никогда не было, друзей. Она и сама не хотела, чтоб после никаких неприятностей, а то с одной подружкой пойдет, а другая после начнет спрашивать. Только Виолка была, смелая, не боялась, целый год дружили. Инге десять, а той — пятнадцать. Но Виолка закончила восемь классов и к матери в Москву умотала. Теперь только открытки шлет. Замуж вышла. А мальчишки. Они на нее и не смотрели особенно никогда…

— О! Чуть не забыла. Так почему этот Ром думал, я твоя баба? Горчик, и не молчи, а то обижусь насмерть. Обещал правду, ну?

Помолчав, Горчик неохотно ответил.

— Они в мае приезжали, с пацанами. У школы крутились, ну им нужно было там, кой-чего (он замялся, и не стал говорить, что обещал подогнать им травку от своего приятеля), а тут ты вышла. И на стадион вы все двинули. В майках, в трусах. Ром стал меня спрашивать, а кто такая, идет отдельно, сбоку. Черненькая.

Он снова сделал еле заметную паузу.