Инга
Шрифт:
Говорил горячо, почти всхлипывая, а Инга с жалостью смотрела на безвольный подбородок, не понимая особенно причин для своей жалости, но что-то смутно предвидя для этого изменившегося человека. Женское знание, та самая высмеянная женская логика, напрямую связанная с интуицией, когда крошечная деталь, неверно выбранный цвет рубашки или вот форма подбородка после заставят сказать — я сразу поняла, что будет.
— Ты останешься? Инга, девочка, прости, я сразу, быка за рога. Но три дня всего. И я вдруг понял, как мне это важно. Ты сегодня останешься, со мной?
Он почти кричал, и она кивнула расстроенному и взволнованному лицу.
— Да, Петр. Хочешь, пойдем сейчас.
Он засуетился, поспешно кивая. Вскочил, подзывая официанта и раскрывая бумажник. Что-то быстро говорил, перескакивая и обрывая сам себя, и вдруг засмеялся, потирая рукой выбритый подбородок.
— Я ехал когда, сбрил бороду. Думал, ты увидишь ведь, вспомнишь, я тогда обещал.
— Я поняла. Петр, возьми нам вина, хорошо?
— Да. Конечно, да. Беру. Белого да? Как это.
«Правильно» успокоилась внутренняя Инга, с ним пусть все другое. Даже вино. Иди, дорогая. И не забывай улыбаться.
Позже, ночью, Инга встала, извинительно отцепляя его руки, ушла в ванную комнату, включила свет над узким зеркалом. Спокойно рассматривая плечи, шею и грудь, такую полную и тяжелую, совсем женскую, сказала шепотом той, за стеклом:
— А вот это уже секс. И никакой любви.
Пописав, совершила необходимые женские мелочи, уходя, покусала горящие, нацелованные губы. И вернулась в постель, садясь напротив Петра, что лежал, закинув руки за голову.
— Какая ты стала…
Под его взглядом, полным тревожного удивления, смешанного с восхищением, она засмеялась.
— Мне все это говорят. Видно и правда, изменилась.
— Та Инга, что спала в тебе, она проснулась. И теперь выпрямляется. Ты становишься грозной. И прекрасной. Поразительно! Я напишу тебя. Сто раз. Нет, тыся…
— Замолчи, Петр. Пожалуйста.
Она медленно легла на него, чтоб не дать закончить фразу, а внутренняя билась, сжимая кулаки, и через слезы повторяла и повторяла — я еще ж нарисую тебя, Михайлова. Сто раз, нет тыщу. Надоем еще…
Но это была ее работа, быть там, внутри. И она честно справлялась, пока Инга показывала самой себе, что такое секс, если в нем ни капли любви, но нет и злости, нет горя, ничего нет, кроме жарких тел и полной власти женщины над мужчиной, даже если ему кажется — повелевает.
— Мне надо, — шептал он, не имея сил оторваться, — там, в кармане, я…
— Не надо, — она поднималась над ним и мягко неумолимо ложилась снова, и делала что-то, о чем не знала сама, до этой ночи — совсем другой.
— Да? Тогда утром, таблетку. Купить.
Он запрокидывался, закрывал глаза и снова открывал их, жадно глядя на темное лицо и свешенные пряди волос. Некогда было думать, о резинках в кармане, о таблетке. Он боялся пропустить. И наконец, снова откидываясь, она подняла к потолку лицо, как волчица, что собирается завыть. И он снова услышал это. Обнял ее, прижимая к себе, чтоб это было только его.
Потом он курил, сминая плечами высоко поднятую подушку. Инга лежала рядом, поставив на живот стакан с холодным вином. От дыхания стакан поднимался и опускался, и в прозрачной жидкости плыли легкие тени.
— А все-таки ты не дождалась меня по-настоящему, девочка. Нет-нет, я не упрекаю, какое право у меня упрекать. Но я мужчина, надеялся, как дурак, что буду первый.
Она молча пожала плечами. Каменев, обидевшись, хотел что-то сказать язвительное, поддеть. Но вместо упрека вдруг сказал:
— Ты приезжай. Я найду тебе квартиру, конечно, не роскошную. Не потяну. Но ты же собиралась учиться, вот и как раз. Что думаешь?
Инга поставила стакан на столик и встала с постели.
— Я сейчас.
— Да. Да, конечно.
В ванной она открыла воду, посильнее, чтоб громко. Склонилась над унитазом и ее вытошнило, выворачивая наизнанку до зеленой желчи. Держа руку на ноющем животе, выпрямилась, рассматривая в зеркале больные, лихорадочно блестящие глаза.
«Я что, напилась?» Но и без ответа внутренней Инги знала, дело не в выпитом вине. Вместо собственного голоса услышала в голове чужой, ленивый и нагло уверенный — «поперву стошнит, как от водки, а после привыкнешь». Ромалэ говорил так. Об умении врать.
И теперь уже Инга шепотом сказала внутренней, вышвырнув из головы чужой голос:
— Или ты немедленно прекратишь. Я прекращу. Или, и правда, только вниз, со скалы, головой нахер об камни.
Выходя из ванной, крепко умытая, быстро надела платье, сунула ноги в босоножки. Петр сидел, потирая грудь и следя, как расчесывается, резкими уверенными движениями.
— Думал, останешься до утра.
— Не могу, извини. Вива будет волноваться.
— Я провожу, — вскочил, натягивая рубашку, после, смущенно улыбаясь, трусы, схватил брюки, путая штанины, совал в них ноги.
Инга ждала, спокойно стоя у двери. Теперь ей не надо скрываться, прокрадываясь тайными тропинками. Клятвы нет. И плевала она на все вообще. Петр зашелестел бумажками, сунул ей в корзинку пару купюр.
— Не забудь, пожалуйста. Две таблетки, одну лучше сразу утром. Не забудешь?
— Конечно. Не волнуйся.
Они не стали сразу подниматься через рощу, спустились на променад, чтоб слегка остыть. Шли рядом, тихо перебрасываясь незначащими словами. А потом Инга остановилась, глядя, как навстречу ей поднимается со скамьи высоченный мосластый Мишка Перечник. Он молчал, но она ясно услышала не сказанные слова — слышь, Михайлова. И послушно встала напротив, поднимая лицо.