Инферно
Шрифт:
Костик осмотрел холл. Продавцы мороженого и книг, бумажных цветов и мясных полуфабрикатов. Там, за стеклянными дверьми и раздвижными решетками, универмаг. Холл в принципе – тоже универмаг.
Опер купил мороженое в вафельном стаканчике, просмотрел книги и кассеты с записями.
Хороший выбор и недорого. Потом что-нибудь куплю.
На остановке было грязно. У поребрика собралась огромная лужа. Пассажиры при виде приближающегося автобуса предусмотрительно отхлынули от проезжей части, после чего началась всегдашняя давка. Да, с мороженым Казанцев явно погорячился, очень оно
Тротуар вдоль дома покрывали лужи. За родной дверью Казанцева поджидал скучающий Петрович.
– Ну что?
– Поменял.
– Она?
– Вроде. Запоминающееся личико. Ты созванивался с разбойниками?
– Да, кое-что есть. Они сейчас поднимут информацию, сопоставят. Вот что я записал, глянь. Надо срочно связаться с людьми. Разбойники за прошлый год посмотрят. Возможно, сюда придут, если все совпадет.
Для постороннего лица слово «разбойники» било бы по ушам. На милицейском диалекте оно означало сотрудников отдела Главка по раскрытию квартирных грабежей и разбоев.
– Опять придется связи выявлять.
– С бабами проще. На разбое были мужики. Значит, один из них – ее хахаль-пахарь. Предки с подругами должны знать.
Знаток женской души Казанцев поморщился:
– С бабами как раз сложнее работать. У них процентов тридцать логики, остальное – эмоции и сопли. Не один раз убеждался. Ирку Мальцеву помнишь? Ну, дура! Если бы мы не вмешались, лежала б сейчас из-за своей любви в розовом гробу на Южном кладбище.
– Я что-то не помню.
– Да Ромашевского подружка! Он все ее имущество, квартиру, машину на себя переписал. По любви. Мол, женюсь, женюсь. Ирка – ах, ах, любимый, дорогой. Ради тебя хоть в Магадан. Она-то не знала, что она у него третья, а две другие, такие же любящие, уже там, в преисподней.
– Все, вспомнил.
– Она, между прочим, до сих пор уверена, что мы, душегубы, посадили невинного человека, до сих пор кроет органы и таскает этому мудаку передачки в «Кресты». Даже расписаться с ним хочет. Любовь, бабена мать. Так что, женская логика – темный лес. И эта, из ларька, еще неизвестно, что за ягодка.
– Справки надо поосторожней наводить.
– Само собой. Я и не собираюсь объявление в газету давать, кто что знает.
– Затягивать тоже нельзя. Конец года. В будущем нам раскрытие не нужно. Проверка, опять-таки. На той неделе обещают.
– До Нового года – больше двух месяцев. Почти целый квартал впереди. Тем более я уже начал. Что касается родителей, то там черная дыра. Я был у матери. Сразу перед универмагом зашел. Крошка только прописана у предков. Год назад случился последний скандал, после чего состоялось торжественное прощание. Иными словами, пошла бы ты, доченька, подальше.
– Что ж так?
– Там сложные отношения. Отца нет, отчим воду мутит, мать – любительница погудеть, не работает. Дочка дочкой, но лишний человек в квартире. Мамаша, разумеется, во всех своих бедах доченьку винит, но и сама хороша. В квартире танцплощадку можно устраивать – просторно, имущества никакого,
– А где дочь сейчас, знает?
– Только предполагает. Был у нее какой-то фраерок. Аликом вроде кличут.
– Черный, что ли?
– Нет, говорит, русский.
– Мамаша его видела?
– Один раз. Приходил. Как раз год назад. С отчимом сцепился. До драки. Не знаю, кто там прав, а кто виноват. Мамаша, естественно, на Алика грузит. Вот после этой драчки она дочурку из квартиры и попросила.
– Мать удивилась твоему визиту?
– Не очень. Я бы сказал, обрадовалась. Вот, мол, доигралась, сучка. Там ведь полный букет – детская комната, комиссии, отчисление из школы, травка в карманах…
– Где-нибудь работала? До ларька?
– Про ларек мать не знает. До этого подметала пол в столовой. В валютник, думаю, села по блату. Просто так на такой стульчик не устроиться.
– Давай пробивай дальше. Попробуй за завтра. Хорошо бы до выходных успеть.
– Это как выйдет. Тут лучше дольше, но лучше. Все-таки Ильич головатый мужик был, зря его ругают. Потом нас ведь больше не девочка интересует, а мальчик. Алик. Если его установим, считай, дело в шлеме. Опознание – и вперед, в заснеженную даль.
– Не спеши. Кто стрелял, Андрей не видел. Были трое. Вменять убийство можно только одному. Кому – мы не знаем.
– Обыск. Пистолет поищем, иконы-то нашли.
– Здесь другой случай. Антона убивать не хотели, но убили. Пушка скинута на сто процентов. Возможно, и людей уже в городе нет.
– Чего гадать? Будет день – будет пища. Я дальше поехал. Мамаша на одну ее подружку навела. Попробую навестить.
– Только на работу завтра приди. Я имею в виду, вовремя приди. Я странность за тобой заметил. Как где симпатичная свидетельница мелькнет, так у товарища Казанцева следующий рабочий день начинается с полудня.
– Это ни о чем не говорит. Если меня нет на работе, это еще не значит, что я не работаю. Что за непотребные намеки?
– Ничего, Казанова. Мне просто надоело отшивать отсюда всяких размалеванных дурочек, ищущих какого-то Костика, то ли каскадера, то ли журналиста… Ты бы поменьше языком трепал, журналист.
Казанцев в ответ пожал плечами. Вот так, пару раз опоздал – и сразу система. Несправедливо. А журналист, потому что конспирация. Он, в конце концов, где работает, в коммерческом магазине продавцом? Нет. А поэтому, ласточка, я журналист-международник. Владею японским. Почему японским? А поди проверь…
Белкин поморщился. Чай был горьким и холодным.
– Может, сгоняем? – заметив его гримасу, спросил сидевший напротив. – Тут рядом. Хошь в розлив, хошь с собой.
– Не хочу.
Белкин выплеснул остатки чая в плетеную мусорницу, стоящую под столом.
– У вас люди на засаду есть? К его матери, в Купчино? – выпрямившись, спросил он. Речь шла о засаде у матери парня, убившего семью в общаге.
– Смотря на сколько. Сам же знаешь – кадровый вопрос. Рейды – один за другим. А после каждого – отчетик, будь любезен. Чтоб газетки потрубили чуток – спите спокойно граждане великого города, милиция рейдует и в обиду вас не даст. Так что, Иваныч наверняка откажет.