Иначе жить не стоит. Часть третья
Шрифт:
— Всеволод Сергеевич, Москва!
Он помчался к телефону, готовясь к самому худшему, потому что звонить могли только два человека — Колокольников или Алымов.
— Здравствуй, дружище! — раздался в трубке негромкий голос Арона. — Надеюсь, ты не раскисаешь?
— Нет, конечно! — легко ответил Катенин. — Но ты просто молодчага, как у нас тут говорит одни славный парнишка, что позвонил именно сегодня.
— А я по делу, — сказал Арон, и Катенину отчетливо представилась его умная ироническая улыбка. — Я звонил академику Лахтину. Он сказал: «Ничего удивительного. Первый опыт подземной газификации в истории
— Да, да. Хорошо, что есть на свете мудрые люди!
— Недурно. Слушай дальше. Звони Бурмину. Бурмин ругается, по сказал вот что: «Не вздумали бы они носы вешать! На эту… ну, тут одно словечко не для телефонисток… государственные денежки ухлопаны. Пусть ищут ошибку и работают так, чтобы пар шел».
— Что? Что шло?
— Пар! Петя, Анна, Рафаил. Пар! От тебя, по-видимому.
— A-а… Значит, он тоже за продолжение работ?
— А ты как думал? Держись, Всеволод! До свидания.
Катенин повесил трубку, по медлил выпустить ее, словно через нее продолжало сочиться человеческое тепло.
— Привезут кирпич — обязательно проверь по накладным!
— И погляди, добурили там до угля или нет.
— Должны звонить из горкома комсомола насчет субботника — жми вовсю, чтоб скорее!
Так говорили Саша и Липатушка, забираясь в кузов грузовика.
— Ладно, езжайте.
Машина торжественно прошла под новенькой вывеской через ворота, стоявшие особняком (для забора еще не подвезли доски), и помчалась по степи, разбрызгивая талый снег. Липатов и Саша привалились к стенке кабины, прячась от ветра, но еще долго прощально махали руками, будто уезжают невесть куда и на сколько.
Палька отвернулся и побрел по пустырю, окаймленному столбами несуществующего забора. Груды бревен, кирпича, труб лежали тут и там. У единственного, наскоро сколоченного барака бухгалтер со странным именем-отчеством — Сигизмунд Антипович — неумело колол дрова: тюк-тюк, тюк-тюк, а чурка целехонька. Над буровой вышкой щелкал на ветру красный флажок, повизгивал на блоке трос. Проходчики вылезали из ямы будущего ствола, щепками счищали с сапог густо налипшую глину, закуривали, покрасневшими руками прикрывая спички… Шабаш.
Друзья сделали все, что могли, сглаживая обидную неловкость: двое поехали на городской партактив, а третий остался, третьего туда не пустят. Всяких разных поручений навыдумывали, чтоб чувствовал себя по горло занятым.
Третий месяц тянется канитель. Горком и не подтвердил исключения, и не выдал нового билета. Никак не пробиться было к Чубакову, а когда пробился, Чубаков недовольно сказал:
— Ну что ты на рожон лезешь? От работы тебя не отстранили? Товарищи тебе доверяют? Ну и работай! И напиши нам объяснительную записку по всем пунктам обвинения. Понял? Продумай, посоветуйся. А мы запросим Углегаз, что тобой проделано в Москве. Кому лучше адресовать? В партбюро? Григорию Тарасовичу Рачко? Добре. На днях запросим, а ты не переживай.
— Но как же, когда я…
— Ты парень башковитый, и нечего дурить. Строй свою станцию и всю инженерию подготавливай, чтоб осечки не вышло. И ко мне больше не ходи. Вызовем,
Легко сказать — работай и не переживай!
Без работы он и жить не смог бы, тут подстегивать не нужно. Только в кутерьме строительства удавалось на время забывать, какая беда случилась. Но и здесь то одно, то другое напоминало: ты не как все, ты исключенный, тебя лишили доверия… На стройке создается партийная организация, проходчик дядя Алеша записывает коммунистов, а ты сторонишься, прячешься, чтобы не объясняться при всех. Приехал инструктор горкома познакомиться с новой стройкой — убегаешь в дальний конец площадки, лишь бы не попасться на глаза. И вот сегодня — актив. Сестра Катеринка, кандидат без году неделя, приглашена особым билетом. А ты уже не актив…
Обида такая, что кричать хочется. А на кого кричать?
С трудом решился пойти в институт — прочитать формулировку страшного решения. Сам себя за шиворот тянул, готовился к тому, что люди будут шарахаться: лишенный доверия… А вышло иначе. Тот самый член бюро, что испугался слова «подлог», остановил Пальку и быстро сказал:
— Не расстраивайтесь, Павел Кириллович, вас конечно же восстановят!
Алферов встретил добродушно и разговаривал тоном человека, сумевшего перекинуть надоедную тяжесть на чужие плечи:
— Тебе очень важно получить хорошую справку из Углегаза, тогда все, наверное, утрясется.
— Так вы бы и запросили справку, прежде чем решать!
— Да не ершись ты, Светов! Сам должен понимать…
Встречаясь с институтскими людьми, Палька невольно ловил сочувственные взгляды, благожелательные приветствия, ободряющие кивки… И вдруг, поняв это, почувствовал себя униженным, жалким. Будто милостыню собираю… К черту! Кто сочувствует, пусть заступится! Жалости мне не нужно.
Он ушел из института, втянув голову в плечи, глядя себе под ноги… И на лестнице попал в объятья старого лаборанта.
— Павлушенька! — воскликнул Федосеич, обнимая Пальку. — Слыхал про твои неприятности и диву давался: с ума они посходили!
— Ничего, Федосеич, утрясется, — сказал Палька, чувствуя какую-то неловкость и еще не осознавая, что его смущает. — Сейчас трудное время… — убежденно объяснил он. — В партии идет серьезная чистка. Коммунисту — большие требования, больше, чем когда-либо. За каждую ошибку спрашивают, так что…
— Разъяснил, значит, беспартийному дураку! — усмехнулся Федосеич. — Ну что ж, Павлуша, дай тебе бог, чтоб недолго.
«В этом и есть неловкость… Сколько раз я объяснял старому ворчуну, для чего подписка на заем, и почему перебои в снабжении, и как международное положение заставляет нас усиливать темпы… А теперь я должен, по-партийному должен объяснить ему и то, что сделали со мной. Чтобы он не роптал на мою организацию даже сейчас, даже из-за меня!..»
В памяти прозвучали слова: «Кто из нас скажет про свою партию — они!..»
Слова возникали каждый раз, когда Пальке хотелось роптать, злиться, проклинать кого-то. И сейчас, проводив друзей на собрание, где он имел право быть и куда его не допустят, он снова вспомнил эти слова с отчаянием и недоумением: как же так? Я каждым помыслом свой, почему же я не могу быть среди своих? Куда же мне деваться, если именно там я свой?