In the Deep
Шрифт:
В каюте был иллюминатор, и в бледном свете далекой туманности я обнаружила обормота. Синдзи спал на боку, подтянув легкое одеяло к самому горлу. Он едва слышно ровно сопел, по-детски приоткрыв рот. Я поколебалась — до нового прилива черной мути — и совсем не по-детски улеглась рядом, глядя ему в едва различимое лицо.
Ты извини, обормот, но ты моя живая батарея. Не знаю, схожу ли я с ума, но если я сейчас не согреюсь, то, наверное, мне прямая дорога сразу в шлюз. Мне нужно тепло, все равно в какой форме, да хоть просто
— Я что, сп-плю?
В едва разбавленной темноте на мне фокусировался очень заспанный взгляд.
— Заткнись.
Приток тепла, испуганный словами, стал слабее, и это было как второй кошмар. Я застыла, понимая, что мрак каюты вокруг в любой момент может обернуться продолжением сна.
— Т-тебе плохо.
Он высунул руку из-под одеяла, положил мне на лоб ладонь, и, судя по ощущению жара, которое в меня хлынуло, я сама была едва теплее трупа. «Ты покойница, Аска. Пришла в кровать к живому. Суккуб».
Ненавижу тебя, ублюдок живой.
Я схватила его запястье и сжала — так, чтобы не сломать, но сделать безумно больно, сместить сухожилия, чтобы сочувствие теплого обормота испарилось, искрошилось в вопле.
Синдзи сморщил лицо и надтреснутым голосом сказал:
— А ты сильная.
И отчего-то сразу стало понятно, что он не о моей хватке. Я отпустила его руку и легла на спину. Слова куда-то благополучно делись, да все куда-то делось — и холод, и тепло. Остался только потолок, темнота и приглушенное дыхание слева — ни разговаривать мне не хотелось, ни секса, ни — упаси небо — заснуть. И гордость, получившая смертельную рану — «как, ты сама пришла к парню?» — тихо издыхала в своем углу, совсем мне не мешая.
— В п-первую ночь, после того как я очнулся… Н-ну, после пяти лет. Мне приснилось, что я п-пришел в себя в вакууме.
Этот шепот вошел в меня, как лучевой скальпель — мягко и почти без боли.
— Все один в один, как было в реальной жизни, т-только шлюзы «Сегоки» открыты.
Скальпель вслепую тыкался во мне, ища больное место, а я молчала — просто не знала, что сказать.
— Второй н-ночью я боялся спать. Я был один на весь космос. Обыскал весь корабль в поисках ответов, а их все н-не было. Знаешь, чего я боялся?
Знаю, обормот, не вакуума. Ты боялся, что заснешь и снова проснешься пять лет спустя, ничего не помня и не понимая. Ты бегал по этому кораблю, колол себе кофеин, ты искал малейший намек на то, что было с тобой между последним глотком кислорода в повстанческом катере и великолепным фрегатом с приказом «Прилетай».
Ты искал и не находил.
— … на пятый день я боялся, что уже сплю, п-проводил вручную расчеты курса, чтобы убедить себя: б-бодрствую еще. Потом свалился на д-двое суток. Не помню, что мне снилось, но проснувшись, я п-плакал от счастья, узнав, что спал, что
Я скосила глаза: он тоже лежал на спине, глядя в потолок. Это был его худший кошмар, и он с этим кошмаром жил уже много лет. Он промахнулся мимо моей боли, но ему удалось ее притупить, хоть я никогда не верила в девиз гомеопатов, ну ведь правда, как это — «подобное подобным»?
Примерно вот так.
Я придвинулась ближе и положила голову ему на плечо. Обормот не сказал ничего — он просто перетянул одеяло так, чтобы накрыть нас обоих, и это было уже слишком даже для меня.
— Мне снится Хикари.
Понимаешь, обормот, я схожу с ума, когда я не в строю. Когда не надо боковым маневром уходить из-под удара, когда поблизости нет червоточины, когда противник далеко, когда мозги звездного пилота греются вхолостую.
Просто не умею быть не у дел.
Это так банально, это так «да ты с жиру бесишься», это…
И, знаешь, я наплюю на свой здравый смысл и полезу хоть к Его Тени на рога, поэтому я сбежала с обсуждения самоубийства. И у меня нет иного выхода, но теперь уже по двум причинам.
Во-первых, это будет просто чудовищный стимул действовать, не зацикливаясь на безумии…
— А в-во-вторых?
«Во-вторых, ты не трахнул меня, а просто укрыл одеялом». Но этого, конечно, я вслух не сказала. Фрегат гудел на пределе слышимого, он шел тихим ходом, ежесекундно глотая тысячи километров без признаков материи, и мне совсем не хотелось считать толщину обшивки.
— Аянами т-тоже полетит в Империю.
Ну, ты меня не удивил. И она меня не удивила — в кои-то веки.
— Синдзи, почему она не выполнила приказ? Ты ведь рассказал ей о том, что ты ее цель?
— Н-нет. Я же тебе говорил, что она не помнит.
— Синдзи. Даже в такой темноте я вижу, что ты врешь. И слышу в придачу.
— Нет.
— Да.
— Нет, — выдохнул он куда менее решительно.
— Не ври мне.
Это весело. Весело и тепло: лежать в кровати с парнем и спорить с ним о другой девушке. «Ау, ревность, а ты где?»
— Х-хорошо, знает. Я ей рассказал.
— Там был еще один вопрос, — напомнила я и поерзала, меняя положение тела. Теперь я лежала с ним в обнимку. «Тепло…»
— Почему не стала меня ликвидировать? Н-не знаю. Наверное, это показалось ей неправильным.
Я улыбалась.
— Расскажешь, как ты ее спас?
Синдзи повернул голову. Умопомрачительное расстояние — не надо даже тянуться для поцелуя. И правильно, что не надо, даже если никогда больше не будет такой возможности. В конце концов, я, наверное, сумасшедшая, но мне хочется разговаривать и слушать, чтобы что-то малознакомое перехватывало горло — не адреналин, не желание, не шок, не кошмар.