Имя мне... Все
Шрифт:
Мои пальцы судорожно сжались… Но внезапно я кричу, в то время как камень, покачнувшись, падает и увлекает меня за собой в глубокий сумрак…
Я кричу, когда ударяюсь и отлетаю от острых уступов скалы…
Я кричу в то время, как мои веки наливаются непомерной тяжестью, но крик уже беззвучен, потому что мои легкие лопнули, как мыльный пузырь…
И с мыслью о смерти я погружаюсь в небытие.
Мне снилось, что я шел по мягкой нежной траве.
Мне снилось, что я жил.
Мне снились моя юность и
Мне снился отлет с Земли во вторник утром, авария на Роке, мое одиночество и Арабелла.
И мне снились моя смерть и мое воскрешение.
Но правда ли, что это был сон?
Мои глаза все еще не хотят открываться, и мое тело остается непомерно тяжелым. Да, сон все продолжается, и мало-помалу все проясняется. Воспоминания…
Я — второй Джон Кларк, второй я. Я получил второе тело из искусственного инкубатора, надежно защищенного от всех воздействий внешнего мира, где оно лежало в тишине и покое, благоприятных для размышлений…
Я восстал из смерти в бессмертие.
Мой мозг работал… трудился… я анализировал факты и постепенно связал воедино все события. Но какой сегодня день? Сколько времени провел я здесь в коме? Я еще раз попытался восстановить момент моей смерти с помощью видений, неотступно преследующих меня. Итак, я вспоминаю.
Шум… Свист реактивных двигателей… Я падаю в пустоту, глядя в небо, поглотившее все мои надежды. О, боже, неужели же мне придется нести это наказание, эту кару, как еще одному Мессии, всю историю человечества? И так до конца времен!
Мои глаза открываются, сердце начинает биться в нормальном ритме. Слабый щелчок заставляет меня вздрогнуть, и неожиданно я осознаю, что все кончилось. Я освобождаю свою голову и запястья от захватов и толкаю панель, прикрывающую мою вторую сущность.
На выходе из корабля меня ослепляет солнце, но мало-помалу я начинаю узнавать знакомый пейзаж. Поляна… Колодец… Когда я спускаюсь, замечаю двойника Арабеллы, чудовище, монстра, выдуманного инженерами «Космика», И меня охватывает отвращение.
Как я мог, в конце концов?.. Я задыхаюсь от омерзения. И тем не менее, я знаю, что не сумею этого избежать во время моего вечного одиночества. Это выше воли и сознания.
Ммм, моя голова! Если бы еще не было этих старых воспоминаний! Если бы можно было от них избавиться! Но нет, они все здесь, со мной. Даже самые незначительные и отдаленные.
Гуманоид поворачивается ко мне спиной. Я приближаюсь к ней и вижу, как она кладет цветы на могилу, увенчанную грубым деревянным крестом. Букет большой и разноцветный. Она оборачивается на шум моих шагов и смотрит на меня со своей вечной улыбкой.
Ни малейшего удивления. Я задаю себе вопрос: говорил ли я ей когда-нибудь о своем бессмертии? Возможно.
— Джон!.. Джон, дорогой!..
Она бросается в мои объятия, но я отталкиваю ее, выскальзывая
— Джон, ты видишь, я украсила цветами твою память и ухаживаю за могилой.
Да, конечно, это запрограммированные действия всех гуманоидов, но какой странный язык!
— Сколько дней я отсутствовал?
— С двумя кусочками сахара, как и каждое утро. Э… нет, я хочу сказать два дня.
— Что ты сделала со своими волосами?
Она раздвигает пряди волос и показывает большой разрыв эпидермы у основания черепа.
— Это ничего. Когда я искала тебя ночью, то поскользнулась и упала.
Черт побери! Довольно мерзкая рана. Одновременно я бросаю последний взгляд на могилу.
— Возвращаемся!
Две птицы по-прежнему сидят там же, где я увидел их впервые.
Они приветствуют меня, щелкая клювами, а самец, в приступе рвения, выдает крик: «Привет! Джон, дорогой!», что совершенно выводит меня из себя. Я чувствую, что однажды заткну ему клюв, и лучше всего это сделать прямо сейчас.
В тишине меня кормят бог знает какой мерзкой кашей. Она отвратительна… несъедобна… Я упираюсь ногой в стол, который с грохотом переворачивается, и раздается шум бьющейся посуды.
— Джон… дорогой…
— О! Прекрати, а не то я…
— Передай мне сигареты.
Она встает, зачерпывает горстью немного крема.
— Вот, попробуй, это вкусно, ты знаешь…
Тарелка летит в воздухе, и крем облепляет лицо Арабеллы.
— Ммм, это вкусно… вкусно… ммм…
Я разражаюсь смехом, и мой смех смешивается со смехом пересмешника, сидящего на окне. Да от этого смеха подохнуть можно! Крем залепляет лицо Арабеллы, а она улыбается… улыбается… словно размалеванный клоун. Жалкий и ничтожный клоун!
— Я счастлива, Джон!
— Бедная идиотка! Ты смешна. Ты должна сказать: рассержена, разъярена, вне себя!
— Статья 312-бис, Джон…
— О нет! Ты, должно быть, просто ошибаешься.
— Нет, вспомни, это было на берегу Гудзона.
— Что ты тут мне рассказываешь?
— Любовь, конечно, если только это не покушение, но законы роботехники…
— Арабелла!
— Смотри, Джон… Это шносме… Разве собираемся не с персиком мороженое для двоих и со взбитыми сливками заказать нас?
Я в ужасе смотрю на нее.
— Дня сего только возвращение твое.
— О, Арабелла, замолчи, умоляю!
— Глуа жеон ат бют а кимма тон синк я ни оглу а ки ни те…
Изо рта Арабеллы вырывается только ужасное урчание и булькание. О боже! Этот голос! ЭТОТ ГОЛОС!
— Ма ка ме та бум акте си а та… си а ма… си а ма… си…
— Нет!
Стул обрушивается на голову Арабеллы, и она разлетается на кусочки. Переполненный яростью и гневом, я бью и бью по этому телу, из которого даже не идет кровь.