Император для легиона
Шрифт:
– Чем же именно этот Монотэс оскорбил меня? – спросил Император. В его тоне слышалась официальность, принятая при дворе.
– Ваше величество, арестованный говорил, что единственное, на что вы способны, – это осадить Видессос, что вы трусливый шакал, евнух с сердцем курицы и человек с рыком льва и душой мыши. Это его собственные слова, сказанные им, по-видимому, в состоянии сильного опьянения.– При последних словах в тоне гвардейца проскользнула наконец нотка человечности.
Туризин внимательно посмотрел на Монотэса, который
– Любопытную помесь зверей я собой представляю, а? – сказал он и усмехнулся.
Надежды Скауруса на благополучный исход дела возросли. Замечание Императора не было похоже на прелюдию к суровому приговору. Искренне заинтересованный, Гаврас спросил:
– Мальчик, неужели ты действительно сказал обо мне все это?
– Да, ваше величество, – пролепетал несчастный юноша, и его лицо стало бледным, как шелк-сырец. Он глубоко вздохнул и вдруг выпалил: – Худшего мне было бы не придумать, даже если бы я выпил море вина!
– Какое неуважение, – пробормотал Баанес Ономагулос, но Туризин весело улыбнулся и закашлялся, чтобы скрыть разбиравший его смех.
– Заберите его и выведите наружу, – приказал он страже. – Дайте ему несколько тычков по заднице и гоняйте, пока винные пары не улетучатся из его башки. Я трусливая мышь, а? – фыркнул Император, вытирая выступившие от смеха слезы. – Ну, убирайся отсюда, живо. Чего ты здесь торчишь? – обратился он к бормотавшему слова благодарности Монотэсу.
Юноша чуть не рухнул на землю, когда стражи отпустили его, и кое-как выполз из палатки.
Вместе с ним исчезло и веселье Туризина.
– Все ли здесь? – спросил Император.
Несколько стульев еще пустовало. Когда наконец последний вождь каморов ввалился в палатку, Туризин бросил на него яростный взгляд, нисколько, впрочем, не смутивший кочевника. Гнев оседлого человека не много стоил в его глазах – даже если тот и был Императором.
– Очень приятно, что ты соизволил присоединиться к нам, – начал Гаврас и тут же, оборвав сам себя, выпалил. – Предлагаю передвинуть палатки к стенам и начать штурм города через два дня.
Наступила тишина, взорвавшаяся через секунду множеством голосов. Скаурус еще никогда не видел, чтобы командиры Туризина так возмущались.
– Тогда ты лопух и потерял остатки мозгов, которые у тебя еще были! – перекрывая все вопли, гремел голос Сотэрика.
– Как ты объяснишь это сумасшествие? – вторил ему Аптранд, сын Дагобера.
В то время как Сотэрик пылал гневом, в голосе более старшего намдалени слышалось только холодное любопытство. Он глядел на Туризина так, словно перед ним был трудный текст, описывающий древние деяния Фоса.
– Намдалени никогда не знают, что происходит вокруг, – заметил Гай Филипп, однако недовольные крики сидящих вокруг офицеров заглушили его голос, в котором прозвучала легкая неприязнь – для профессионального солдата информация означала иногда жизнь.
Туризин подождал, пока утихнет шум, и Марк, зная, что Император наиболее опасен, когда контролирует свой гнев, насторожился.
– Я потерял свои мозги? – холодно повторил Гаврас, смерив Сотэрика взглядом, словно орел, глядящий на бегущего далеко внизу волчонка. Сотэрик дрогнул и отвел глаза. Трибун невольно восхитился силой духа своего шурина, если не его здравым смыслом.
– Да, клянусь Игроком, – ответил намдалени. – Сколько времени мы просидели здесь, ничего не делая и ожидая, пока осажденные подохнут с голоду? Чего ради сейчас тебе вдруг приспичило лезть на стены? Из-за того, что какой-то щенок недостаточно почтительно отозвался о своем Императоре, ты готов начать этот дурацкий штурм и угробить свою армию? Это настоящий идиотизм, я тебе скажу.
– Следи за своим языком, островитянин, не забывайся! – прорычал Баанес Ономагулос, испытывавший к намдалени застарелую неприязнь, которая поборола даже его неоднозначные чувства к Туризину.
Другие видессианские офицеры неодобрительно заворчали. Если бы Сотэрик говорил таким тоном с Маврикиосом Гаврасом в присутствии Туризина, младший брат Императора наверняка бы взорвался. Но сейчас дерзкая речь намдалени была обращена к нему самому, и Туризин ответил серьезно и прямо, как делал это прежде его старший брат.
– Сейчас я объясню тебе «чего ради» мы должны штурмовать город, Сотэрик, сын Дости, – сказал Император. Сотэрик, казалось, был ошеломлен, услышав свое полное имя. Вспомнив, как старший Гаврас точно так же назвал когда-то и его самого, Скаурус понял, что Туризин позаимствовал еще один из приемов Маврикиоса.
– Итак… – Туризин в нескольких фразах описал создавшееся положение. Голос его звучал устало и нетерпеливо, и молодой намдалени, чувствительный к насмешкам, которые были неотъемлемой частью характера и речи видессиан, прикусил губу в раздражении и замешательстве.
– Нам надо взять город штурмом, но совсем другой вопрос – сможемли мы это сделать? – с трудом выдавил он.
Сотэрик не стал говорить, что никто: ни видессиане, ни захватчики – не смогли еще одолеть эти стены штурмом. Все сидящие за столом и так хорошо знали это.
– Ты посылаешь нас штурмовать город, – неторопливо произнес Аптранд, – я не знаю, удастся нам его взять или нет, но боюсь, что в любом случае штурм этот будет дорого стоить Княжеству. Ведь мы платим своей кровью, Туризин.