Илья
Шрифт:
И сразу стало тихо.
Как будто бы до сих пор что-то однообразно шумело, мельница, к примеру, крутилась, а он прислушался, привык и не замечал.
А тут вдруг разом прекратилось, и стало ясно, что до сих пор - шумело.
Внутри у Ильи все мелко дрожало, ходуном ходили руки и ноги.
Сивка влажно дыхнул ему в ухо. Оказывается, он, Сивка, все время был тут, рядом, а казалось - далеко. "Спасибо", - шепнул Илья, обнимая послушную лошадиную голову и целуя между глаз.
Илья заново перевязал ремни, как следует укрепил берестяную шапку, чтоб не сдвинулась;
– Рот тебе, что ли, еще завязать?
– вслух подумал, разглядывая зубастую пасть.
– Рты вы цыганкам на базаре завязывайте, - немедленно раздалось язвительное, - это они словами работают. А я - Соловей. Я - свищу. Тебе, дурню, просто повезло, что с берестой угадал.
Илья разглядывал валявшееся у подножия дубов гнездо. Оно было набито залоснившейся нечистой парчой, загаженнными мехами, из которых выглядывали золотые кубки в темных потеках. Воняло.
– Товар-то куда девал?
– спросил он. Соловей мотнул увязанной башкой куда-то за дубы. Илья прошел, там был овраг, и в овраг этот, видно, беспорядочно скатывали телеги, возки, чужанского вида арбы - с товаром и пустые. Что-то уже почти сгнило, что-то казалось более-менее свежим. Кругом жужжали мухи - множество мух.
– Даже разбойникам не продавал, - удивился вслух.
– Ой, дурак, - заперхало в ответ.
– Ты вот, когда я тебя вел, что чувствовал?
Илья не ответил. Но про себя ответ знал. Про то, когда влезала и ворочалась в голове чужая сила. Так, наверное, чувствует себя женщина, когда ее насилуют.
– Власть, - сказал Соловей.
– У меня она была, остальное - вздор. Что мне твои тряпки, когда - власть! Сначала, правда, я держал разбойничков как раз для этого, чтоб возили-продавали, вел их, отпускал редко. Вот когда отпускал, они на осинах и вешались. Думал новых завести, да хлопотно и незачем.
– А люди, лошади...
– начал было Илья и осекся. Сам увидел. В конце оврага, прямо под дубами - холм из костей и черепов. Человеческих и лошадиных вперемежку. Жрал, значит, в гнезде, с удобствами а кости вниз скидывал.
Сивка тихонько, просяще заржал. В самом деле, смотреть здесь больше было нечего.
– Вот пусть князь и поглядит, что за твари в его владениях водятся, - бормотал тихонько Илья, прикручивая замотанного в бересту Соловья к левому стремени.
– Пусть, пусть поглядит!
– с готовностью подхватил Соловей, - ему интересно будет! Тысячу лет назад такие, как я, князьям ух как интересны были, и через тысячу интересны будут.
Илья, залезая на лошадь, вдруг представил: вот такие, как этот, - при князьях. И всех-то в княжестве "ведут": бабоньку за стиркой, пахаря, богача над златом... Всякая душа как в чужом злом кулаке зажата. И нет выхода, иначе как в ад, как для тех разбойников.
И тут же опомнился.
– Тысячу лет назад, говоришь, такие, как ты, уже были, - сказал рассудительно, разбирая поводья.
– А люди по церквам Христа славят. И через тысячу лет будут. Стрелы сыщутся.
Больше в дороге не разговаривали.
Нет на свете города прекраснее, чем Киев. Илья в своей жизни видел не так уж много городов, но тут, даже и не зная, не усомнишься. На высокой днепровской круче, всей из таких плавных спусков, что кажется - летишь, летишь к серебряной, широкой днепровской воде; и простор открывается такой, какого, верно, во всем мире больше нету - всю землю Русскую, кажется, можно взглядом окинуть; великий Киев с ожерельями стен, над которыми - купола Святой Софии, прекраснейшей.
У ворот, на въезде вовсю толпились: телеги с товаром, конные; пешие в обход норовили пролезть. Переругивались, само собой, но не зло, для порядка. Киевляне - народ не угрюмый: порядок блюли шумно, голосами громкими, но не стервенели, больше шутками друг друга поддевали.
Илья встал в очередь; им заинтересовались. Особенно пленником его в бересте, у левого стремени: такой кулек зубастый да при конном лыцаре сулил развлечение.
И не разочаровал.
Илью спрашивали - он и рассказывал все, как было, со своей чуть виноватой улыбкой. Только про овраг да кости кучей вперемежку молчал: вспоминать не хотелось, не то что рассказывать.
Народ грудился вокруг, передавал дальше, ахал, толкался.
Илье очень хотелось есть. Припасы уже сутки как кончились: пришлось ими в дороге делиться с Соловьем, а тварь жрала в три горла. Убить чудовище Илья мог, особенно, когда овраг вспоминался, а вот голодным оставить, а самому при этом лопать - это почему-то нет. Никак.
К тому моменту, как въехали Сивка с Ильей и Соловьем в городские стены, все уже все знали. Их поджидала огромная толпа - проводить до князя, еще что-нибудь выведать, просто поучаствовать.
Такой вот толпищей от Софийских ворот к двору Владимира и двинулись: недалеко. По дороге еще подходили, до кого новость позже дошла. Толкались.
Илья смотрел на людей и радовался. Богато ли одетые, бедно - они все казались ему нарядными. Его радовало, что их много вокруг него, что они улыбаются и болтают, что им весело и интересно; впрочем, будучи человеком деревенским, свой тощий кошель он рукой придерживать не забывал, да и за прочим имуществом приглядывал. И не зря: не всякого киевского воришку зубьями соловьевыми отпугнешь.
По своей всегдашней привычке Илья внимательно прислушивался ко всему, что говорилось вокруг. Говорили о нем, и говорили такое, что Илья заслушивался в изумлении. Уже вовсю ходила в толпе в разных вариантах история о том, как Илья с Соловьем у стремени подъехал к богатым и роскошным соловьевским хоромам, кои тот в лесу себе выстроил на награбленное добро и жил там в свое удовольствие с молодой женой-красавицей (в некоторых вариантах - красавицами-дочерьми, числом от одной до трех). И как красавица эта (или три красавицы) обманом и злым колдовством пыталась Илью сгубить, но ничего у нее, конечно, не вышло.