Чтение онлайн

Сегодня выдался великолепный день. Изнурительный суховей, я бы сказал – сухостой, переменился на северный ветер. От этого вершины гор приобрели как бы более чёткие очертания и стали звучать наподобие хрусталя. Мы с Учителем сидели под чинарой и читали. Он – в своих неизменных парусиновых шортах, я – слегка кутаясь в козью кацавейку. Подле моей правой руки лежала соломенная шляпа, наполненная доверху красной алычой. Я брал, не глядя, ягоду за ягодой, а косточки выплёвывал себе под ноги. Мой Учитель заметил это и сказал:

– Из человеческих отправлений есть две замечательные вещи – это моча и слюна. Никогда не выплёвывайте

ничего изо рта.

Это не значит, что косточки вы должны съесть, – заметив моё недоумение, сказал он, – но сложить их в коробочку, пересчитать обязаны, с тем чтобы весной или осенью предать земле.

Разумеется, это было сказано в дружеском тоне и без тени наставления. Мне даже в голову не могло прийти обидеться – тем более он, быть может, пошутил. Но по моим слюнным железам после этого как бы провели пальцем…

Я поблагодарил Учителя (на этом мой вегетарианский завтрак завершился), и мы с Катей направились в лес, что синелся на четыре горизонта. На пути нам встретились две загорелые… янки, если б их всё же недостаточный загар, я бы сказал – мулатки: одна – со свёртком на голове, видно, белья, другая – с чем-то. Они громко разговаривали и хохотали, не обращая ни малейшего внимания на наше присутствие. Мы им невольно уступили дорогу, и подруги, покачивая бёдрами, как некий сиккимский караван, скрылись с наших глаз.

– Какие весёлые женщины в ваших краях, – сказал я, – а между тем ни одна из них не взглянула на меня глазом.

– А вы бы этого очень хотели? – отозвалась Катя, слегка покраснев и сощурив свои и без того щелки-глазки.

– Да так… – отвечал от рассеянности я.

У Кати веселое имя Катя, извините за невольную тавтологию, но согласитесь, глядеть на смуглое восточное личико и говорить: «Катя, как вы милы», – забавно…

Катя владеет каратэ. Когда я по рассеянности, позабывшись, как на спинку стула, облокотился на её плечо, она легонько подсекла мне ногу сзади, а локтём толкнула в бок – я, как перышко, оказался на земле.

– Ну как, не больно? – рассмеявшись, сзади отозвалась она, – представьте, что вы с облаков спустились на землю.

– Что это было, каратэ? – спросил я недоумённо.

– Это всего лишь киме-вадза [7] .

Затем начала долго объяснять, как ей было самой поначалу больно. Затем привыкла и полюбила каратэ.

Славная девчонка эта Катя! Её воображения хватит на десятерых. Кажется, она ко мне стала привыкать и даже скучает, если меня нет дома. Сядет молча и глядит в ту сторону, куда ушёл я. А когда, случается, я не в духе, сядет молча и глядит в глаза – изучает. Так иногда глядит незнакомая собака, с виду добрая, а погладь – укусит. Однажды мы долго глядели друг на друга, не моргая, с четверть часа, я уступил, зато нечто вычитал в её глазах. Что? Раскрою, когда их непременно нарисую.

Ну вот, кажется, я исполнил своё обещание. Нынче с утра хотя мне нездоровилось, но я написал её поясной портрет. Сначала я бросал фигуру и оставил в покое её головку, про шляпу и вовсе позабыл, когда вспомнил, было поздно: её не оказалось под рукой, пришлось писать по памяти. Работа шла трудно: одолевали то ли слепни, то ли мухи. Я

был так увлечён, что не заметил. Получилась неплохая вещь.

– Ну, это же великолепный Гоген, – сказала Катя.

– Ну если Гоген, то уж не великолепный, – сказал я с видом знатока, попыхивая трубкой. – И потом, кто же вы для меня – Техамана?

Она засмущалась и пожала плечами. Бедная девочка, мсье Гоген, как луна, которую видишь, а не достанешь рукой. И так ли он деликатничал бы с вами? Ведь для него сорвать бутон восточного цветка было делом пустяковым. Он не для того приходил в этот мир, чтобы разводить сантименты…

Суровы лета клонят к прозе [8] … Так, кажется, говаривал наш поэт. Да, именно к прозе! А то, что я иногда хватаюсь за кисти – это шалость. Этим я обязан одному человеку по имени… Но довольно. А то загрызут слева и справа. В чём нет нам равных – это в пересудах. В предыдущих записках я перехваливал себя. Портрет слаб. Боюсь, что вылететь ему в окно и висеть на ветвях развесистой чинары на пример Сезанна.

12-го августа

Прошло несколько самых отрадных дней в моей жизни. Хватит ли сил описать их? Странный вопрос. Как будто для кого-то я обещал написать поэму. Так или иначе я доволен своим житьём. И только грусть, непонятной природы грусть, по временам тяготит моё сердце. Отчего бы это?

Семь разПо имени тебя позову,И все колоколаПо всей странеВдруг разом повторят [9] .

Нет, это слишком сильно сказано и не для меня, и всё же это или примерно это у меня на душе. Я довольно близко сошёлся с Катей. Славное, вдумчивое существо. Как я уже сказал, она не похожа на отца. Это внешне, да и по деловой хватке в ней угадывается кореянка-мать. И только какая-то задумчивость в глазах и сосредоточенность мысли на лице – это от отца.

Однажды был удивительно длинный и жаркий день, но, слава Богу, на исходе. Длинные тени от соседних гор перешагивали через забор, и от этого горы казались ближе. Солнце, казалось, высадилось, как десант, и пошло на убыль, хотя ещё достаточно сильно жгло.

Мы с Катей сидели на лавочке в тени жасминового куста и разговаривали. Она поворачивала разговор к Москве, я уклонялся – не хотелось будоражить воспоминания.

– Вы удивительный человек, – говорила Катя. – Сколько Вас знаю, а Вы ни разу не заговорили о Москве.

– Зачем? – пожал плечами я.

– Вам, вероятно, не хочется говорить о Москве, что там у Вас – невеста? – Я увиливал, как мог. Катя выломала из жасминового куста сухую ветку и стала что-то чертить на песке.

– А скажите, правда ли, что Москва стоит на семи холмах? – сказала она и нарисовала семь разных холмиков.