Игрок
Шрифт:
Она лишь морщится и уходит.
День седьмой
Это первый день настоящей, концентрированной паники. Если раньше казалось, что время есть, а сердце найдется, то теперь запахло паленым. Судя по всему, Алекс ищет способ оспорить документы. Их с Адрианом несколько дней уже не видно. Мы все разбежались в разные стороны, чтобы хотя бы имитировать деятельность, раз помочь ничем не можем.
Я не выдержал больничных коек и спал сегодня дома. Заодно принял душ и побрился. А то одного пещерного нам более чем достаточно. Потом долго сидел в одном лишь полотенце на кровати, мазал палец
Но против факта не попрешь. Мне чертовски страшно.
День восьмой
В воздухе начинают витать совершенно бредовые идеи. Например, о покупке органов на черном рынке. Инициатива принадлежала Карине, но Дима сказал, что ни за что не тронет ни пойми откуда взятый орган. Может человек раком болел… откуда знать, что за сердце там поставят. Был скандал. Они снова не разговаривают.
Ян подрался в кафетерии, и его отправили прогуляться. Алекс и Адриан все еще ищут юридические лазейки. А Ви начала плакать. До этого все держалась и храбрилась.
— Думаешь, сердце найдется? — спрашивает она у меня.
Мы сидим здесь и ждем катастрофу, ждем чьей-то смерти, ждем кошмара. В мегаполисе он обязательно случится, но у нас на него всего девять дней, и что бы я ни думал, это значения не имеет.
— Да, — отвечаю, но только чтобы она перестала выть.
Сладко ей, пожалуй. Жен сказала, что у них нет времени прощать друг друга годами, и была права. Мы с блонди в одинаковом положении нынче. Оба, получается, бросили Жен в самый сложный для нее момент.
День девятый
Я не знаю, как правильно считать часы в подобных случаях, поэтому начну с раннего утра. Сколько ни ворочался в кровати, смог заснуть всего на пару часов, а в пять встал и начал готовиться к предстоящей мясорубке. Пробовал сделать зарядку, но тело почти не слушалось.
Стоя под душем и ощущая, как стекает по лицу вода, я вспоминаю Полину. Она просила меня отпустить, просила закончить эту пытку, но я не мог. Мне все казалось, что есть шанс, есть надежда, что я ее вытащу, но все без толку. Я пытался, хватался за каждую возможность, таскал за руку врачей, всю плешь им проел. И ничего не смог сделать. Вообще ничего. Только когда не осталось ни крупицы надежды, признал, что так будет лучше. И все равно не понял, где эта грань, после которой банальное «я хочу умереть» превращается в «я не могу больше жить».
С Жен все не так как с Полькой, у нее есть шансы, у нее есть ради чего жить дальше, так откуда взялась эта цифра, тупые ультиматумы какие-то? Надо найти хоть кого-то и хоть что-то узнать!
Кто бы мог подумать, что на этой юношеской мордашке может отрасти борода ортодоксального еврея? Пинаю кушетку, чтобы разбудить ушастого и, не дожидаясь, пока очухается, плюхаюсь рядом.
— Почему она решила заполнить ср*ные документы? — спрашиваю.
В ответ набор нечленораздельных звуков, которым цензуру не пройти.
— Еще семи нет, — выплевывает пещерный кролик и отворачивается к стенке.
— Я
— Из-за родителей. Даже если она в овощ превратится, эти двое помешанных до последнего будут катать ее в инвалидном кресле и слюни подтирать, — бубнит раздраженно. — А теперь свали.
— И все?
— А ты, поди, думал, что дело в тебе, ага?
Он ухитряется улечься, закрыв руками и лицо, и уши. Типа больше откровениями делиться не намерен. Что ж, я узнал хоть что-то. Овощем она быть не хочет — окей. Не станет. Но когда я рассказывал ей о Полине, прямо сказал, что не умею сидеть сложа руки. И идиотским решением помереть красиво и трагически, соответственно, тоже не удовольствуюсь. Что толку-то?
На улице понемногу светлеет, и в том закутке, где мы привыкли ждать чудес, начинают собираться люди. Карина и Алекс. Адриан. Ви. Остроградов. Капранов. Архипов. Последним появляется Ян. Никто не разговаривает, уже не плачет. Даже Карина сидит, глядя в противоположную стену, со спиной прямой настолько, будто палку проглотила. И выглядит… старой. До этого дня я не думал о ней, как о ровеснице Алекса, а теперь вижу, что она уже не девочка. Беспокойство проело на ее лице каждую положенную морщинку.
Рядом топают врачи, шаркают пациенты, скрипят каталки, ползут минуты. Медленно и мимо. Они нас обходят вниманием. Кажется, последние дни самые тихие в Петербурге. Никаких катастроф, никто не умирает. Все счастливы и готовы встречать Новый год. Новый год, в который мы рискуем войти без очень важного человека.
В районе обеда приходит Дима и сообщает, что отключение запланировано на три часа дня — ровно через девять суток, по документам. Он говорит и делает, что должно. Но выглядит ничуть не лучше нас. Будто всю ночь не спал. А мне все равно так и хочется ему врезать. Медики — бессердечные твари. Одни фигурально, другие буквально. Я так не могу, пусть кто хочет обижается, смотреть на это я не собираюсь.
— Алекс, можно на пару слов? — зову.
Мы отходим в сторону, чтобы никто не услышал:
— Вы искали способ оспорить документы? Что-нибудь нашлось?
Секунду он смотрит на меня с непониманием, а потом начинает смеяться. Очень злобно.
— Знаешь, кто составлял эти документы, чтобы обезопасить центр?
— Вы? — поражаюсь догадке.
— Точно. Это не стандартный медицинский бланк, как в других больницах. Это мой опыт, изложенный на бумаге. Нечего там искать. Или даже если есть, мне не усидеть на месте достаточно долго. У меня же дочь умирает… Мы не лазейки искали — пытались запросить экспертизу подлинности почерка. Это бы, конечно, ничего не дало, но оформление документов заняло бы время. К несчастью, сейчас почти Новый год, и не нашлось идиота, который бы взялся за это дело.
— То есть у вас все? — уточняю.
— У меня — да. Как владелец этого центра я не могу действовать незаконно и подставлять своих врачей. Понимаешь?
Он долго на меня смотрит… и я понимаю. Он действовать незаконно не может, но могу я. Сдается мне, если я попытаюсь препятствовать решению Жен, ее родные против не будут, даже наоборот. А уж когда там она в суд подавать соберется…
— Я вас понял, — киваю.
Меня трясет от холода и от того, что я запланировал сделать. С ней «прощаются» родственники, а затем зайду я, и один уже оттуда не выйду. Дрожащими руками подношу к губам сигарету. Дурная привычка на вес золота, что бы я без нее делал…