Чтение онлайн

— Так женись опять, — легкомысленно пожимаю я плечами и получаю от отца на редкость жесткий взгляд, сигнализирующий: “Не зарывайся, щенок”. Добавляю, несмотря ни на что, смягчая, — на Насте.

— Тебя не спросил… — бормочет отец, отворачиваясь.

— Слушай, я не понимаю, — начинаю я, пользуясь тем, что разговор у нас тут такой задушевный. И не важно, что меня на этот разговор силой привезли практически. Верней, настойчиво порекомендовали приехать.

— Закрыли тему, — обрывает отец, —

не твое дело.

— Окей, — скалюсь я, — тогда и моя жизнь — не твое дело.

— То есть, тебя устраивает жить там, в бараке? И работать барменом?

— Меня все устраивает. Сам сказал, чтоб я валил. Я и свалил. Какие вопросы?

Отец досадливо морщится, а я понимаю, что он давно уже пожалел о тех своих опрометчивых словах, которые рявкнул, когда мы с Олей приехали в его дом после нашего побега.

И теперь рад бы все вернуть, но мы так радостно ускакали в свою норку, взявшись за руки, что даже не обернулись проверить реакцию старшего поколения на исполнение их приказов.

— Слушай… Сядь.

Сажусь.

Отец тушит сигарету, подается вперед, смотрит на меня:

— Давай серьезно. Ну сколько это может продолжаться? Ты — Симонов. Живешь в хрущебе. Работаешь по ночам в шалманах. Днем убиваешься на парах. Нет, я, конечно, рад. что ты взялся за учебу… Но к чему такая жертвенность? Для чего?

— Ты не понимаешь, пап, — я тоже максимально откровенен, — Симонов — это не мой выбор. И в нем меня пока что нет. Как тебя не было, когда ты забрал дело нашего деда. На тебя тоже смотрели, как на сына Симонова. Тебе это нравилось?

По глазам отца и мимолетной гримасе понимаю, что верный тон выбрал. И правильное направление разговора.

— Но у тебя не было выбора, да? Тогда нельзя было по-другому. Скажи, в какой момент ты стал не сыном Симонова, а Сим-Симом? Ты почувствовал, что ты… Ну, не знаю… Свободен?

— Да, — медленно кивает отец.

— Я тоже это чувствую. Я свободен. У меня есть маленькая квартирка и самая офигенная девушка на свете. И все, что вокруг нас, только наше, понимаешь? Наше.

Отец молчит, долго, изучает меня пристально. И усмехается:

— А ты сложнее, чем твой брат, надо же… И вырос… Когда только? Я и не заметил…

— Занят был, — пожимаю я плечами, — то свадьба, то развод, то опять свадьба… Ой!

Это отец дотягивается и дает мне подзатыльник.

— Не лезь в это!

— Да я-то не лезу… — бормочу примирительно, — но вот Насте надоест же когда-нибудь… Все-все! Не лезу!

— Ладно… — выдыхает отец, — на свадьбу-то позовешь? И Никифор, вон, интересуется, когда ты собираешься его внучку делать честной женщиной.

— Позову. Мы пока не торопимся.

— Смотри… А то Ольке надоест когда-нибудь…

Блядь, тоже мне, психолог! Фразы мне мои

возвращает!

Знал бы он, что я Ольку готов хоть завтра в ЗАГС утащить! Она не хочет!

— Не лезь в это! — не остаюсь я в долгу.

— Щенок. Вырос. Ладно. Но барменом-то зачем? У меня есть место в компании… Не директор, не вскидывайся! Просто менеджер. Посмотришь, погрузишься в работу… Поймешь ее изнутри. Мне нужны родные люди на местах, понимаешь? Те, на кого могу положиться…

— Богдаху из столицы вызови.

— Пока не могу. У него там последняя гастроль. Обещал мне.

Молчу.

Отец искренен сейчас. И помощь ему реально не помешает… А мне… Честно говоря, меня подзаебало работать барменом. Не мое это, хоть и выучился. Опять же, работа ночная, с Олькой редко вижусь.

Ночами не спим вообще.

— Но мне учиться надо.

— Уладим. Поможешь? Там участок такой. Непростой.

— Хорошо.

После разговора мы еще сидим полчаса, мирно курим, общаемся. И я ловлю себя на том, что отец изменился, и с ним теперь можно находить общий язык. Или это я изменился?

После я еду домой, захожу в нашу маленькую квартиру, где все наше.

И обнимаю свою Птичку. Мою девочку, самую офигенную на свете, когда-то по доброте душевной решившую помочь тому, кто, казалось бы, ни в какой помощи не нуждался.

А, оказалось, что нуждался.

— Привет, бабуль.

Я глажу теплый, нагретый за яркое южное утро мрамор памятника, улыбаюсь в ответ на нежную улыбку совсем молодой бабули на фотографии.

— Мамуля, привет, папочка, здравствуй.

Сажусь на лавочку у могил, смотрю на родные лица. И, как всегда, слезы на глазах.

Это легкие слезы, спокойные. Все отболело у меня, все давно уже прошло.

И снов, где я прощаюсь с мамой и папой во дворе, перед их роковой поездкой, снов, после которых мне отчаянно не хотелось просыпаться, больше нет.

И, наверно, это хорошо?

Мне сейчас в реальности так хорошо, так светло, что они, мои близкие ушедшие люди, глядя с небес, явно радуются за меня. И помогают.

— У меня все хорошо, — начинаю я рассказывать, — помните моего парня, Саву? Он сейчас здесь, дома, у дедушки. Они с утра поехали проверять сигнал, а я, вот, сюда. Они все еще ругаются, но, мне кажется, уже любят друг друга… Дедушка вчера Саву даже в бане парил… А это знак, вы же помните?

Улыбаюсь, вспомнив, насколько красным выскочил Сава из бани. Как матерился, обливаясь ледяной водой в летнем душе.

Как прыгал вокруг него Жучок.

И как усмехался дедушка, глядя на распаренного Саву.