Игра
Шрифт:
Он, великолепный вор, он один имел право носить мое родовое имя.
– Адский ход! Хэй - Хэй!
–
– восклицал самозванец, прогибался назад, как радуга, и смеялся и был полон юношеской силы, растрачиваемой на всех без разбора, и позволял целовать себя в лоб и целовал сам и ни тени души не было в его заемном топазовом теле. Он звал меня к себе и издевался:
– Храни Допсог нашу душу, бедный Даниель Малегрин! Подойди, выпей из моих рук, из моих рек, из моих
Светлые полуденные волосы его, хрупкие плечи, алавастровое тело его, бедра его критские, гимнаст Господа бога, будь проклят ты и семя твое… И ныне и присно и вовеки веков.
Но я пил дождевую воду из его ладоней.
А он ударил меня в грудь лунным серпом стопы и приказал:
– Бог с тобой, Князь! Пшел вон! Я занят.
В хороводе - маммон и бегемот и отец Делирий Клеменс и стволы сосен и вода и камни и прошлогодняя хвоя и руки и бедра и груди и кресты меж ними и черная бородка Раймона и распадающаяся на части плоть мертвецов - Легата, Удавленника и Гробовика - Корчмаря. Рассеиваясь над уснувшей землей они кликали, как поздние журавли:
– Идем в Гефсимань, к Богу, чтобы плакать с Ним, потому что Он не любит нас.
Мертвый Легат вдруг припал к плечу Павлиньей маски и заплакал, повторяя:
– Господин… Освободи… Не могу больше. Я не шлюха, я мертвец. Отпусти меня к Инес. К дочери Этьенны де Фуа… К той, зарубленной. Шляпка соломенная, розан. Больно мне. Отпусти меня спать.
– Ступай, дитя… - шепнул самозванец и поцеловал бойкого мертвеца в лоб.
– Никто не напомнит тебе об Авиньонской ризнице и о том, как в восемнадцать лет становятся легатами.
В последний раз я увидел спокойное, почти живое лицо Алессио Кавальери.
Того, кто в последний миг жизни подумал о спасении другого.
Алессио устало закрыл глаза и лег под копыта гнедой лошади аспидной угольной пылью с кусочками костей.
Я упал в мох ничком и ослеп.
Поздним утром кто-то положил мне на лоб смоченную в ледяной воде тряпку. Постанывая, я приподнялся. Подле моей постели сидел Весопляс.
– Плохо вам было в эту ночь… Князь. Доброе утро.
Солнечный свет из окна косо падал на родное лицо комедианта.
“Странно - подумал я - время не щадит” - над верхней губой Весопляса, маленькой, нежной по-девичьи, проложили тропинку светлые усы. Левый висок серебрился на свету, как паутина. Невольно я дотронулся кончиками пальцев до его ранней седины. Весопляс покраснел и отвернулся.
– Хорошо, что я поехал вслед за вами и Ноэми. Видимо, в пути с вами приключилась горячка. Вы едва не умерли во сне, мой господин. Все бредили о демонах.
– Где я?
– В Ньюкасле. Постоялый двор “Василиск”. Я привез вас домой.
– Нет… Я хочу домой, милый мой Весопляс… у меня нет дома. Где Ноэми? Позови.
Весопляс
– Она сбежала. Сегодня ночью. Она уехала вместе с Луисом в Саламанку. Говорят, они с Натали - Марией помолвлены. Свадьба через полгода. Вас просили быть посаженным отцом.
– Нет… - только и смог промямлить я. Я искал спасения, уткнувшись в колени его.
– Я хочу уехать.
Весопляс потерянно улыбнулся:
– Вы оставите меня, князь? Но вы правы. Такой исход я предусмотрел. В порту Глазго вас ждет шхуна “Саламандра”. Корабль доставит вас в Остенде. Кое-какие деньги я переписал на ваше имя в Антверпенском банке… Теперь вам надо отдохнуть перед отъездом.
Тут только я заметил Бартоломеуса, толкущего порошок в медной ступке.
Он не обращая на нас внимания, примостился на деревянном подоконнике.
В коричневой пузатой бутылке из-под мадеры нелепо топорщилось сломанное павлинье перо.
Створки окна были открыты - золотом сидра проливался в комнату сентябрьский сад.
– Но мои дела в Британии…- начал было я, но осекся.
Весопляс знакомо, счастливо улыбнулся.
– Я все беру на себя, мой господин. Будьте покойны.
– Хорошо. Принеси мне горячего питья - попросил я.
Мне необходимо было, чтобы он покинул меня. Конечно же - демоны, Плакса в виде Бегемота, Легат, маска, павлиний плюмаж: все привиделось мне в горячечных фантазиях.
Я больше не любил и не помнил Ноэми.
Свеча третья. Пепел Ньюкасла.
Нидерланды… Низинная страна. Ее запах напрочь впитала моя кожа - цветущий цикорий и свежие, искрящиеся серебром чешуй, рыбные базары, ржаной хлеб и плотные коврижки, обильно сдобренные всеразличной пряностью.
Брюгге и Дюнкерк, Брюссель и Льеж - столицы моего изгнания. Весопляс позаботился о моем безбедном бродяжничестве, где и какими путями он достал такую внушительную сумму - сейчас ума не приложу, да, впрочем, не хотел разбираться и тогда.
Он давал, я брал и благодарил. Он раб, моя ненаглядная, а я - господин. Так устроено на земле. Будь благодарен за то, что я благодарен тебе.
Я растворялся в прекрасном безделии, ночевал в хорошеньких опрятных гостиницах, грелся у печей, выложенных изумительными словно фарфоровыми изразцами - из дымчатых линий слагались корабли на всех парусах, ангелы с трубами, обнаженная женщина, кусающая яблоко и мужчина, закрывший руками лицо.
Земля эта неблагодатна - малейший дождь превращал нидерландские дороги в глинистую жижу - пока трудолюбивый народец не догадался осушить плаксивые почвы и пустить глину на кирпичи и изразцы.
Полуденный рай сырных голов - на срезе - слеза, счастливая Аркадия мудрых коров, зеленых дремотных вод и песчаной излуки морского берега, опасного зыбунами и нелюдимого.
В Льеже, суетливой Мекке купцов и сукновалов, я решил не останавливаться. В поселке, прилепившемся к городским стенам, я выбрал укромную комнату внаем и неприхотливый стол.