Игра

Все, что вы прочтете – является исключительно плодом фантазии автора. Любые совпадения с реальными именами, событиями и географическими местами – не более, чем случайность.

Когда-нибудь, лет через тридцать-сорок, я стану старым. Мои внуки будут залезать ко мне на колени и просить рассказать им историю. Историю о том, как я заработал свой первый миллион. Как я построил самый успешный бизнес общественного питания в стране. Как я стал одним из богатейших людей России.

Это только издалека, если не быть со мной знакомым,

можно подумать, что детям в том возрасте, когда они сидят на коленках у дедушки, такие рассказы не интересны. Если у дедушки хорошее чувство юмора, если он любит внуков и умеет рассказывать истории, детям такой рассказ очень понравится. Особенно, если сама жизнь, в духе Гая Ричи или Квентина Тарантино, подбрасывала дедушке такие повороты сюжетов, к которым ни одна, самая смело мыслящая бизнес школа, не могла бы подготовить.

У меня отличное чувство юмора, я великолепный рассказчик, у меня замечательная память.

Моя жизнь дарила мне столько ярких эпизодов, что их хватило бы на длинный, очень длинный сериал. Кстати, а ведь это замечательная идея. Когда я стану старым, я приглашу какого-нибудь модного режиссера, обязательно русского, не потому, что на Голливуд не хватит денег, а потому, что только российский режиссер сможет понять все мои приключения и передать их на экране. Это будет чертовски интересный сериал. Иногда смешной, иногда чуть грустный, но всегда очень напряженный. Разумеется, не все серии я разрешу смотреть своим внукам. Больше того, не про все свои приключения я расскажу режиссеру.

Иногда, даже в самом расцвете сил, я не то, что вел себя недостойно. Хотя, к черту словоблудие. Иногда, даже в самом результативном возрасте, когда можно и нужно сворачивать горы и завоевывать медали, когда остроумие становится исключительно острым благодаря интеллекту и опыту, когда кажется, что минута в «Что, где, когда» это целая вечность на такие простые вопросы… Иногда, именно в этом возрасте, я откровенно тупил. Было такое, что не один, и даже не два дня подряд я вел себя как кретин. Именно про такие эпизоды я никогда не расскажу своему режиссеру.

И именно про такой случай из моей жизни я расскажу вам.

Выдержки из досье на участников Игры:

Роман Полий, 39 лет, продюсер, владелец «Гарсиа Рекордз». Состояние 1,7 млрд.

Наталья Кладас, 37 лет, владелица винной компании «Kladas Royal». Состояние 1,1 млрд.

Грикор Минокян, 42 года, владелец сети отелей «Grim Hotel». Состояние 0,9 млрд.

Максим Романов, 38 лет, владелец ГК «Максим». Состояние 1,7 млрд.

Ольга Андреева, 36 лет, конкурсный управляющий, кризисный менеджер. Состояние 0,8 млрд.

Сергей Топчин, 35 лет, создатель социальной сети «Рядом». Состояние 1,1 млрд.

Иван Архипов, 39 лет, первый заместитель министра. Состояние 1,0 млрд.

Светлана Трофимченко, 35 лет, легенда не требуется.

Номер один сидел в высоком полосатом кресле и лениво выпускал колечки дыма. Сигара уже практически истлела, осталось лишь пара дюймов, большой и указательный пальцы жгло при каждой затяжке, а дым стал горьким

и очень горячим. Именно эта часть сигары доставляла максимум удовольствия номеру один. Иногда, он даже откладывал этот момент, оставлял недокуренную сигару, дожидался, когда она потухнет и прятал в бумажный почтовый конверт, чтобы на следующий день вновь ее раскурить. Когда-то друзья-студенты, вернее однокурсники, потому что друзей у него, разумеется, никогда не было, поддразнивали его. Предлагали дать сотню другую фунтов на сигары, раз уж номеру один не хватает, и он вынужден докуривать вчерашние. Но это в прошлом. Сейчас на земле, вероятно, уже не осталось людей, кто мог бы себе позволить подтрунить над ним. Никого, за исключением номера два.

Номер два сидел в таком же глубоком кресле с высокими подлокотниками, обтянутом итальянским жаккардом. Номер два не курил, но ему нравился запах кубинского табака, и он позволял товарищу курить в своем присутствии. Пожалуй, на земле не было второго человека, кто осмелился бы закурить в присутствии номера два.

– А теперь, достопочтимые сэры, перед вами выступит победительница международного конкурса скрипачей имени Йозефа Иохима. – Объявил седой, вытянутый старик чуть надтреснутым голосом с четко слышимой альвеолярной трелью.

– Я все время забываю у тебя спросить, – номер один сделал затяжку, взглянул на остаток сигары и, помедлив долю секунды, все же бросил ее в пепельницу, – семья твоего дворецкого служит в вашем лондонском доме уже шестое поколение. Так откуда у него шотландский акцент?

– Это традиция, – номер два сделал глоток виски и чуть скосил глаза на дымящийся столбик в пепельнице, – если он перестанет говорить с шотландским «ар», он нарушит традицию. Ты ведь тоже никогда не тушишь свои сигары? – полуутвердительно, полувопросительно произнес он.

– Положим, сигары я не тушу исключительно из практических соображений, если я ее раздавлю, она же чадить станет, а так она еще минуту поборется, потлеет, а потом, пепел уголек окончательно закроет от кислорода, и она потухнет. Это ведь даже интересно, вот смотришь на дымок и думаешь, может он последний, а через секунду нет, чуть сквозняк и вот уголек, в тщетной надежде, вновь разгорелся.

На взгляд номера два, номер один всегда был излишне философичен. Но его рассуждения никогда не переходили грань демагогии, оставаясь лаконичными как японский танку, в них часто было не два и даже не три дна, их можно было очищать слой за слоем, как лук или пучок салата.

Тем временем, на сцену вышла молодая женщина, не красавица, но милая, приподняла скрипку и замерла, ожидая сигнала от двоих слушателей, не осмеливаясь начать без приглашения и тем прервать беседу.

– Может, попросим леди сыграть концерт голой? – Номер два лениво окинул взглядом исполнительницу, задержавшись на глубоком декольте и стройных ножках.

– В русском языке есть более литературные слова, «обнаженная», или «нагая». Слово «голая» плохо ложится к нашей гостье.

Номер один говорил на английском. Его «posh English» выдавал в нем жителя Кенсингтона, Мерилебона или Белгравии. Номер два использовал русский. Но по его акценту сразу становилось понятно, что язык Пушкина для него не родной.