Игра девяти
Шрифт:
В темноте кровать под Ивинсом тряслась и подпрыгивала, едва не сбросив его на пол. На кухне звенела и билась посуда. Но электричество не погасло, даже во время самых сильных толчков.
Если верить радиочасам, было четыре тридцать семь утра, и Ивинс переключался со станции на станцию, пытаясь сообразить, что происходит. То и дело упоминалось о Сент-Луисе, но
Сент-Луис горел. Какой-то оператор снимал пожар из Иллинойса, стоя на другом берегу реки, и прямо перед глазами Ивинса стала обваливаться арка «Ворота Запада». Землетрясение на Среднем Западе?
Но тут он вспомнил гибель Нового Мадрида и зиму 1811–1812 годов, когда с лица земли исчезали целые острова, а Миссисипи даже повернула вспять.
Репортер уже говорил о Мемфисе, где высотные здания на холме стали оседать и рассыпаться, как при взрыве.
Теперь Ивинс знал, что бывает, когда тремплеры встречаются лицом к лицу.
Ивинс понял: Роу не параноик. Должно быть, это Вселенная спятила.
И тут же спросил себя, что подразумевает под этим.
Доктор смел в совок разбитое стекло, сварил кофе под успокаивающее жужжанье холодильника и снова уселся перед телевизором, переключая каналы, когда диктор переходил к другим новостям. Как только рассвело, он вынудил себя позавтракать. Сегодня у него был выходной. И никаких шансов повлиять на Игру Девяти. Но он просто обязан поговорить с Роу.
Особенных повреждений в городе не замечалось: разлетевшаяся витрина, знак объезда, облако пыли над развалинами ветхих построек и одностороннее движение вокруг рухнувшего заграждения, где уже были установлены сигнальные лампочки.
Дежурил Макс. Сегодня он был явно чем-то встревожен.
— Что происходит, док?
— Похоже, на Среднем Западе землетрясение.
— Это мне известно, — кивнул санитар. — Но что творится с пациентами? Все возбуждены, даже после успокоительного, толкуют о конце света, и еще Бог знает о чем.
— Значит, я вовремя, хотя сегодня и не моя смена. Но сначала хотелось бы увидеть нашего пациента с амнезией…
— Этого… как его, Доу или Роу?
— Роу. У меня кое-какие соображения по поводу его болезни. Осенило сегодня
— Только не сразу, док.
— Понятно.
По пути в кабинет Ивинс заглянул в пару отделений. Макс не ошибся. Дела и вправду были плохи. Один из кататоников вышагивал по палате и говорил сам с собой. Другой пациент исполнял грациозный танец под безмолвную музыку. Мужчина во втором отделении, обращаясь к стене, произносил речь о всаднике на коне бледном и небесах, сворачивающихся, наподобие свитка.
Кофе из автомата уже остывал, когда Макс привел Роу. Потерявший память терпеливо ждал, предоставляя доктору Ивинсу начать первым.
— Вы были правы насчет Сент-Луиса.
Роу кивнул.
— Из-за тремплеров?
Роу снова кивнул.
— Итак, что принесет следующий раунд?
— Очень многое и совсем скоро.
— А именно?
— В шахматах есть термин. Эндшпиль. Мы, Девять, подошли к эндшпилю.
— Эндшпиль. Раньше вы говорили, что Девять будут играть вечно… как это там… задолго до начала времен и куда позже конца.
— Совершенно верно. Мы играем в Игру. Теперь одна партия завершается и затевается другая.
— Но что будет с нами?
Улыбка Роу показалась доктору почти сожалеющей.
— Скоро все будет кончено.
— Что именно?
— Я же сказал. Все.
— Вздор!
— Возможно, для вас.
Голубой спортивный костюм и руки Роу вдруг посерели, словно дым, потом стали прозрачными, до того, что сквозь них просвечивало кресло. Осталось только его лицо. Оно заколебалось, подернулось рябью, и когда Ивинс снова открыл глаза, в кресле никого не было. И освещение в комнате казалось неестественным, а тени — слишком резкими. Воздух был насыщен электричеством. Ивинс повернулся к окну. Солнце тоже изменило цвет, став из желтого зловеще бело-голубым. Небеса разверзлись и оттуда донесся оглушительный рев.
Что-то черное пролетело мимо окна, рухнув на землю. Только по мелькнувшему опаленному крылу Ивинс догадался, что это мертвая птица.
Но тут окно растаяло.
Эндшпиль…
Перевела с английского Татьяна ПЕРЦЕВА