Иглы мглы

Предваряя свое первое более-менее массивное собрание стихотворений, написанных за сорок лет, я, прежде всего, должен высказать сердечную благодарность издателю, неожиданно проявившему заинтересованность и способность читать "незамыленным" глазом современника и коллегу. И когда позже (в верстке) пришлось немилосердно сокращать как неопубликованные творения, так и стихи из книг, видит Бог, я старался оставить только лучшее или характерное и характеризующее.

Когда я был молод (а мне чудится — вся жизнь моя промелькнула одним чудным мгновением, даже не часом), и, как водится, меня "не печатали", читали "через губу" или не всерьез, чего стоит только то, что "Пермские боги" были напечатаны не в 21 (время написания), а в 36 лет — но зато в том, еще не опростившемся "Новом мире", я полагал, что конца края не будет несчастиям, зато сейчас, почти на склоне лет (при всей неувядшей энергии и надежде) отчетливо вижу правоту грубой таски и внимательного слежения высшего судии.

Прав Слуцкий: "Все приходит слишком поздно. Вовремя приходит. В срок".

И как оказалось — не стыдно за свои первые книги, за

честные строки, от сердца ли они или от ума, от начитанности, от книжной культуры. Спасибо сердечное моим учителям, посвящения которым обозначены, хотя и не все. В прежних книгах все полнее, пусть не причесаннее. И все там о Шиллере, о славе, о любви. О России, о любви к Слову, о себе.

Должен заметить, что от цензуры, особенно редакторской, от недопущения к печати страдал поболее многочисленных — ских и — енок. Лишь две книги "Веретено судьбы" (1989) и "Слюни Аполлона" (2000) вышли в соответствии с авторским замыслом и, увы, замечены были только профессионалами-поэтами, а не критикой.

Не ходил и не хожу в стаде, не нахожусь в обойме. Читатель — мой единственный адресат и душевный ему привет от собрата. Я ведь и сам такой, не зря сказалось когда-то.

Стихотворные переводы — немалая часть моей творческой жизни. Только пунктиром пометил интересы и свершения. Только то, что публиковалось в авторских книгах.

Dixi. Еже писах — писах.

Не гаснет свет внутри Свети-Цховели [1] .Людская память помнит о былом.И снова торжествует дух над телом,над ложью — правда и добро — над злом.Мы, может, не подумаем о войнах,не раз дотла испепелявших край;и по могилам взгляд скользнет спокойно:в них лишь тела ушедших в ад и рай.Все умирает: дерево и птица.Бессмертие лишь может сниться нам.И все-таки прославлена десницапостроившего этот строгий храм.Нельзя судить насмешливо и строгодалекий и полузабытый век;здесь в мыслях становился равен Богууниженный судьбою человек.Величие не в княжеском обличье,величие — в натруженных руках,когда не надо думать о величье,а просто дело оставлять в веках:сажать деревья, пролагать дороги,учить детей и виноград растить…Наследством станет новый мир в итоге,и поколений не прервется нить.И будет дух торжествовать над телом,над ложью — правда и добро — над злом…Пока не гаснет свет Свети-Цховели,людская память помнит о былом.10. 72

Народному художнику Грузинской ССР Ладо Гудиашвили

Личики, лица, трагичные маски,морды звериные, лики святыхвсе ожидало чудесной развязкии наполняло движеньем холсты.Плыл по течению слабенький плотикс девой поникшей и с гадом земнымдуха боренье с мятущейся плотьюбыло, казалось, волненьем моим.Я за воскресшую правду сражался,я наклонялся к любимой моейв зеркале рамы мой мир отражался,с виду живущий судьбою своей.Раскрепощались беззвездные ночии нерестились мильоны комет,и Чукуртмы [2] соколиные очик солнцу стремились, встречая рассвет.Жизнь продолжалась, и длилось мгновенье,не принимая оковы годов,неудержимо, как сердцебиенье,ясное, словно улыбка Ладо.10. 72 На проспекте Руставелисто платанов встали в ряд.На проспекте Руставелигрустных слов не говорят.На проспекте Руставелив песню просится мотив.На проспекте Руставеликаждый юноша красив.На проспекте Руставелидарят женщинам цветы.На проспекте Руставелине бывает темноты.Я свое стихотвореньена Урале, весь в снегу,вспомню, словно на мгновеньев южный город забегу.В ту зеленую аллею,где не встретил

никого.Ни о чем не пожалею,не забуду ничего.На проспекте Руставелисто платанов встали в ряд.На проспекте Руставелигрустных слов не говорят.10. 72 Провинциалочка в столицетакое чудо, черт возьми!Разговорись — вернет сторицейзазря потраченные дни.Ты, снова молод и доверчив,плыви асфальтовой рекой,покуда синеглазый вечерпрощально не махнет рукой.Плыви, рифмуя "нежность — снежность",не чувствуя обычных пут…В Ижевске есть такая свежесть!Так очи в Глазове цветут!Учи листвы язык зеленый,освободясь от зимних дрем,весной удмуртской удивленный,воскресшим сердцем умудрен.23.04.1974 Никогда не писал дневников:откровенности, что ли, страшилсяили мнимости тех двойников,в чьем обличии вдруг бы явился.Понимаю сейчас — избегалполуправды, неверного слова;тех зеркал, что округлей лекалкорректируют облик былого.И не раз в скоротечном письмепризнавался жене или другув том, что всплыло мгновенно в уме,не накинув раздумья кольчугу.А сейчас сожалею о том,что не вел заповедной тетради;может, прозы подвинулся б том…Смысл — он есть иногда в маскараде.И пройдясь повзрослевшей рукойпо наивным смешным откровеньям,вдруг поймешь, что обязан строкойгруде старого стихотворенья.3.01. Осталась на губах пыльцаволшебного цветка Надежды…Как странно! — я не ведал преждеподобной чуткости лица.То явь была иль сон случайный?Прикосновеньем потрясен,я убеждал себя вначале,что это был, конечно, сон.Но тотчас вспомнил предсказанье,ту карточную ворожбу,атеистическим сознаньемиспытывая к ней вражду.Сбылось! — зачем я заставлялраскидывать по кругу карты?Передо мной разверзся кратер,и я на облаке стоял.И птицы свили хоровод,и миг столетьем обернулся,и съежился в минуту год,и невредимым я проснулся.Сбежал с воздушного крыльца,на службу зашагал прилежно…Печального цветка Надеждылегко стирается пыльца.21.04.

Н. О.

Поздней ночью — к Ларисе! К Ларисе!по размытому мартом снежку…В слюдяном разварившемся рисепоскользнуться легко сапожку.Поздней ночью по улице гулкой,где лишь ветер плечист и речист,страстотерпица тащит придурка,он прилип, как березовый лист.Поздней ночью — как вымерли — в дометолько лифта гуляет кадык.Сей летающий гроб похоронитна минуту — последних живых.Поздней ночью пришедших с игрою,разрушителей дивного сна.Но Лариса простит и откроет,и плеснет на дорожку вина.Поздней ночью, метро разрываяледяное пространство тоски,два бездельника, два попугаятщатся мыслей слепить черепки.Поздней ночью все души в полоску,их несходство наветов страшней.И в Филях ты поправишь прическу,в Лихоборах я сброшу кашне…На рассвете едва ли поверюв снежный обморок, в лунный вояж…Неужели две сонных тетериподнимались на пятый этажпоздней ночью — к Ларисе, к Ларисе…И в стандартные двери стуча,каждый был друг от друга зависим,негодуя, смеясь и ворча.И тяжелого неба десницавместе с шуйцей широкой землине давали в темнице теснитьсяи к бессмертному свету влекли.10.04.
– 24.07.