Иерусалим
Шрифт:
Бу помолчал, не переставая думать об услышанном.
— Я мог бы переодеться магометанином, — предложил он вдруг.
— Нет, не смей даже думать так, — сказала Гертруда. — Это было бы сущим безумием!
Но Бу ни за что не хотел отступать от этого плана.
— Если я поговорю со старым башмачником, который сидит на дворе и шьет нам сапоги, то, может быть, он уступит мне свою одежду, — сказал он.
Гертруда лежала тихо, задумавшись.
— А разве сапожник сегодня здесь? — спросила
— Конечно, — ответил Бу.
— Ах, из этого все равно ничего не выйдет, — вздохнула Гертруда.
— Я, пожалуй, попробую сегодня вечером, когда не будет опасности получить солнечный удар, — сказал Бу.
— Разве ты не боишься? Магометане убьют тебя, если догадаются, что ты христианин.
— А если я переоденусь в красную феску, белую чалму, надену желтые туфли и куртку, какая бывает обыкновенно у водоносов?
— В чем ты понесешь воду?
— Я возьму два наших больших медных ведра и повешу их на коромысло через плечо, — сказал Бу.
Ему казалось, что Гертруда оживает при одной мысли, что он пойдет и принесет ей воды, хотя она все еще создавала разные препятствия, да Бу и сам ясно сознавал невыполнимость этой затеи.
«Ах, Боже мой, — думал он, — я не могу пойти и принести воды из мечети, потому что магометане считают ее святой и неохотно пускают туда христиан. Братья в колонии не позволят мне отважиться на это, как бы я этого не желал. Да это и не поможет, потому что в этом, так называемом райском, колодце вода такая же тухлая, как и повсюду».
Когда он размышлял об этом, его поразили слова Гертруды, которая вдруг сказала:
— В этот час на улицах очень мало народа.
«Она, похоже, ждет, что я пойду, — подумал Бу. — Что же мне теперь делать? Гертруда так надеется на меня; у меня точно не хватит мужества сказать ей, что это невозможно».
— Да правда, — сказал он в некотором замешательстве, — до Дамасских ворот все обойдется благополучно, если я не встречу кого-нибудь из колонистов.
— Ты думаешь, они запретят тебе идти? — спросила Гертруда с испуганным выражением на лице.
Бу только что собирался сказать что-нибудь в этом роде, чтобы разрушить весь план, но, когда он увидел ее страх, у него снова не хватило на это мужества.
— Нет, они не смогут мне запретить, — весело сказал он. — Они меня совсем не узнают, когда я пойду им навстречу, одетый как водонос, с большими медными ведрами, которые будут бить меня до ногам.
Гертруда взглянула на него несколько успокоенная, и мысли ее быстро приняли другое направление.
— Разве ведра такие большие? — спросила она.
— Да уж, можешь быть спокойна; за один день тебе их не выпить.
Гертруда полежала некоторое время спокойно, глядя на Бу умоляющими глазами; он понял, что она просит
— У Дамасских ворот пробраться будет труднее, — сказал он. — Не знаю, как мне удастся протиснуться через толпу.
— Другие же водоносы как-то проходят там, — живо заметила Гертруда.
— Разумеется, там ведь толкутся не только люди, но и верблюды, — сказал Бу, который старался перечислить всевозможные препятствия.
— Ты думаешь, тебя там очень задержат? — тревожно спросила больная.
Бу снова почувствовал, что у него не хватит сил сказать Гертруде о невыполнимости этого плана, и он сказал:
— Если бы у меня в ведрах была вода, то мне пришлось бы подождать, но так как они пустые, то я уж как-нибудь смогу пробраться.
Бу опять замолчал. Гертруда протянула свою исхудалую руку и погладила его по руке.
— Как это мило с твоей стороны, что ты идешь мне за водой, — сказала она.
«Ах, Боже, помоги мне! Я разговариваю с ней так, как будто это действительно возможно», — подумал Бу. Когда Гертруда ласково погладила его по руке, он стал рассказывать дальше:
— Потом я пройду беспрепятственно до Крестного пути, — сказал он.
— Да, там никогда не бывает много народа, — сказала Гертруда с довольным видом.
— Там мне никто не встретится, разве только какая-нибудь старая монахиня, — быстро сказал Бу, — и я без задержки пройду до сераля и тюрьмы.
Здесь Бу снова замолчал, Гертруда продолжала ласково поглаживать его руку, словно умоляя продолжать.
«Мне кажется, она чувствует меньшую жажду, только слушая о том, как я пойду за водой, — подумал он. — Я должен рассказывать дальше».
— У тюрьмы я опять попаду в суматоху и толкотню, потому что полицейские всегда тащат туда какого-нибудь вора, а вокруг стоит толпа любопытных.
— Постарайся пройти как можно скорее, — быстро проговорила Гертруда.
— Нет, я не буду торопиться, потому что тогда все догадаются, что я не местный; нет, я, напротив, остановлюсь и буду слушать, как будто сам хочу узнать, в чем дело.
— Что тебе до них, раз ты все равно ничего не понимаешь?
— Ну, если речь идет о каком-то воровстве, я это пойму. Когда, наконец, все увидят, что вора увели и заперли, толпа начнет расходиться, и я пойду дальше. Теперь мне останется пройти только через темные ворота, и я уже на площади. Вот увидишь, как раз в ту минуту, когда я соберусь перешагнуть через маленького ребенка, который спит, развалившись на улице, какой-нибудь бездельник подставит мне ногу, и я споткнусь, причем у меня вырвется шведское проклятье. Я, конечно, страшно испугаюсь и посмотрю на детей, не заметили ли они этого, однако они все также будут валяться в пыли.