Иду над океаном
Шрифт:
— Подойдем? — предложил Барышев.
Комэск не сразу отозвался:
— Попробуем. Не увидим, так понюхаем.
— Этот самолет, поди, и пахнет иначе.
Они подождали, пока невысокий генерал с гермошлемом в руках впереди и высоченный, особенно рядом с генералом, подполковник сзади проследовали мимо, помедлили еще и пошли к машине.
Но часовые остановили их еще на подходе. Комэск-два на обратном пути сказал, едва скрывая негодование:
— Ну и садился бы где-нибудь, черт его возьми!
У Барышева машина вызывала любопытство — и только, и он не почувствовал себя оскорбленным, как его комэск. И вот теперь он увидел или почти увидел эту машину и смутно, еще
Ан-8 удалялся от них, чтобы через минуту-две, когда освободится полоса, снова прийти сюда.
А потом Барышев понял, почему их отправили на второй заход: на ВПП один за другим парами садились истребители. И каждая пара касалась бетона в одном и том же месте, оставляя синее облачко дыма из-под шасси.
Стукнуло, встав на замки, шасси, загудел, затрясся корпус самолета — и снова хлынула, набегая, бетонная полоса, косо понеслись назад за иллюминатором ряды истребителей. А Барышев вдруг подумал, что существует какая-то железная взаимосвязь во всем, что произошло с ним за последние дни: и то, что он улетел на «Аннушке» из пустыни, и Москва, и маршал, и такое неожиданно быстрое направление на Север, и эти машины в самой глубине России, где многие сотни километров, как плотный чехол, скрывают их от мира, и Светлана… Да, Светлана.
Видимо, в августе здесь шли дожди: на проселках под слоем пыли ощущалась засохшая колея, спеклись и потрескались глинистые склоны кюветов. Небо, видевшееся Барышеву на высоте голубым, здесь, с земли, казалось пепельным. Бескрайний день от зари до сумерек был наполнен ревом, рокотом, свистом турбин, тягачей, шорохом и каким-то мощным направленным движением. Да и по ночам с высоты падали на землю прозрачные, мягкие шары грохота — самолеты брали звуковой барьер, и в окнах звякали, отзываясь в зубах, стекла. Но даже не будь этого внешнего, что может увидеть любой, Барышев понял бы сразу: идет массовое переучивание. В столовой, рассчитанной на полк, не иссякали очереди. Шлемы, фуражки, куртки, планшеты гроздьями висели на вешалках, громоздились на подоконниках, тумбочках. Усталые, обветренные техники партиями сменяли друг друга.
Техники занимали в столовой ее правую половину, а в левой — ели пилоты, летно-подъемный состав. Вперемежку с полковниками тут сидели капитаны, старлеи и лейтенанты, и все такие же, как техники, темнолицые.
А истребители все уходили и уходили в небо — парами и по одному — и возникали над ближним приводом, чтобы так же, парами и по одному, сесть на бетон.
Трое суток продержали Ан-8 здесь. Барышев оказался единственным человеком, кто не входил ни в одну группу и был предоставлен самому себе. Он мотался по стоянкам, разглядывая новую машину; лежа в траве, воняющей керосином и хранящей неповторимый самолетный запах, следил за пилотажем, видел, как ушли на восток две восьмерки новеньких машин. Ушли, просверкав фонарями кабин и плоскостями, полированными так, что казались облитыми водой, и не вернулись. Барышев запомнил номера и не дождался возвращения — ушли совсем.
К вечеру вместо этих машин сели новые — баш на баш — две восьмерки, только что с завода. Пригнали их заводские испытатели. Ночью были полеты. Барышев видел, как взлетали истребители, неся позади себя синее ревущее пламя. И пламя это гнулось о бетон, когда машины приподнимали носы над взлетно-посадочной
Он не мог спать. Под утро, когда в гостиничном номере обозначились, чуть посветлев, окна, Барышев зажег настольную лампу и написал Светлане письмо. Внезапно и просто написалось оно и оказалось, когда он его написал, настолько необходимым, что Барышев тихо засмеялся.
Он написал, не мучаясь и не выбирая слов:
«Светлана, лечу над громадной Россией и вижу ваши волосы и ваше платье, и помню запах ваших рук. И свет вижу, исходящий от вас. Лечу, и кажется мне, что во мне что-то поворачивается, как земной шар — мягко и строго…»
И подписал: «Барышев».
Наутро они улетели. Когда уже заняли свой эшелон — поближе к черноте стратосферы, — с земли, точно последнее напоминание, их достал истребитель. Оставляя за собой инверсионный след, он свечой прошел вверх, медленно переворачиваясь, перекидывая солнце с крыла на крыло, точно уголек с ладони на ладонь. И исчез.
Наконец-то генерал Волков мог уйти из штаба. Он сам не знал, почему ему так нестерпимо хочется скорее лететь: и обстоятельство, благодаря которому он должен был улететь, было пренеприятнейшим, и множество дел требовало его присутствия здесь, в штабе, и все же он испытал почти юношеское чувство освобождения, когда наконец спустился вниз, сел в открытый вездеход и, откинувшись к спинке сиденья, сказал водителю: «Сначала домой».
Молоденький ефрейтор в аккуратной, словно с плаката, гимнастерке водил вездеход генерала, и генерал испытывал к нему почти отцовское чувство. Он сам себе казался грузным и тяжелым рядом с водителем и добрел от этого. Мальчишка, стройный, узкоплечий, с красивым тонким матовым лицом, где поблескивали опасные насмешливые глаза, умел водить машину как-то особенно. Он сидел за рулем прямо, словно джигит на строевом смотре, и работал, казалось, без всякого напряжения, только руками.
Недавно в одном из авиаполков произошло ЧП. На точке, затерянной на Севере, серьезно заболел солдат-радиооператор. Командир полка полковник Поплавский отправил за больным Ан-2 с врачом. Пилот, что вел машину, хорошо знал обстановку, мог выбирать себе посадочную площадку с воздуха, летать при самых минимальных условиях и, однако, при посадке потерпел аварию. Шестьдесят метров его тормозного пути устилали обломки и обрывки перкаля. Все остались живы. Только механик ударился головой о какой-то выступ и получил сотрясение мозга. Из-за аварии не удалось спасти больного солдата. И Волков летел туда с людьми из своего штаба. К тому же он еще не был в тех местах. И, кроме того, воздушная обстановка в том районе не нравилась Волкову в последнее время. Участились пролеты зарубежных самолетов-разведчиков вдоль границы, и пролеты эти стали совершаться в непосредственной близости от границы. Пилоты на разведчиках были опытными летчиками из соединения «Лисы Севера».
Вездеход остановился перед воротами. Еще снизу генерал громко позвал:
— Маша, Ольга, Ната, прощаться! Улетаю. — Генеральский баритон, плотный и красивый, прозвучал на весь коттедж.
Жена генерала, Мария, появилась первой. И генерал, не двигаясь, смотрел, как она спускается к нему по лестнице, легко касаясь темных перил тонкой рукой. Он никогда не говорил ей, что любил видеть ее именно такой, спускающейся по лестнице. Шаги заглушал ковер, и походка Марии, легкая, почти девичья, всегда напоминала ему их первую встречу: в офицерском доме отдыха в сорок четвертом году в Германии. Она, старшина медицинской службы, сопровождала в этот дом отдыха обгоревшего во время штурмовки командира своей авиадивизии.