Чтение онлайн

–  Да, мне ваш брат не очень нравится.

–  Ну, еще бы! Вам-то после… А знаете, я терпеть не могу этих разных мнений. Какой-нибудь сумасшедший или дурак, или злодей в сумасшедшем виде даст пощечину, и вот уж человек на всю жизнь обесчещен, и смыть не может иначе как кровью, или чтоб у него там на коленках прощенья просили. По-моему, это нелепо и деспотизм. На этом Лермонтова драма Маскарад основана, и - глупо, по-моему. То-есть, я хочу сказать, не натурально. Но ведь он ее почти в детстве писал.

–  Мне ваша сестра очень понравилась.

–  Как она в рожу-то Ганьке плюнула. Смелая Варька! А вы так не плюнули, и я уверен, что

не от недостатка смелости. Да вот она и сама, легка на помине. Я знал, что она придет; она благородная, хоть и есть недостатки.

–  А тебе тут нечего, - прежде всего накинулась на него Варя, - ступай к отцу. Надоедает он вам, князь?

–  Совсем нет, напротив.

–  Ну, старшая, пошла! Вот это-то в ней и скверно. А кстати, я ведь думал, что отец наверно с Рогожиным уедет. Кается, должно быть, теперь. Посмотреть, что с ним в самом деле, - прибавил Коля выходя.

–  Слава богу, увела и уложила маменьку, и ничего не возобновлялось. Ганя сконфужен и очень задумчив. Да и есть о чем. Каков урок!.. Я поблагодарить вас еще раз пришла и спросить, князь: вы до сих пор не знавали Настасью Филипповну?

–  Нет, не знал.

–  С какой же вы стати сказали ей прямо в глаза, что она "не такая". И, кажется, угадали. Оказалось, что и действительно, может быть, не такая. Впрочем, я ее не разберу! Конечно, у ней была цель оскорбить, это ясно. Я и прежде о ней тоже много странного слышала. Но если она приехала нас звать, то как же она начала обходиться с мамашей? Птицын ее отлично знает, он говорит, что и угадать ее не мог давеча. А с Рогожиным? Так нельзя разговаривать, если себя уважаешь, в доме своего… Маменька тоже о вас очень беспокоится.

–  Ничего!
– сказал князь и махнул рукой.

–  И как это она вас послушалась…

–  Чего послушалась?

–  Вы ей сказали, что ей стыдно, и она вдруг вся изменилась. Вы на нее влияние имеете, князь, - прибавила, чуть-чуть усмехнувшись, Варя.

Дверь отворилась, и совершенно неожиданно вошел Ганя. Он даже и не поколебался увидя Варю; одно время постоял ша пороге и вдруг с решимостию приблизился к князю.

–  Князь, я сделал подло, простите меня, голубчик, - сказал он вдруг с сильным чувством. Черты лица его выражали сильную боль. Князь смотрел с изумлением и не тотчас ответил.
– Ну, простите, ну, простите же!
– нетерпеливо настаивал Ганя: - ну, хотите, я вашу руку сейчас поцелую!

Князь был поражен чрезвычайно и, молча, обеими руками обнял Ганю. Оба искренно поцеловались.

–  Я никак, никак не думал, что вы такой!
– сказал, наконец, князь, с трудом переводя дух: - я думал, что вы… не способны.

–  Повиниться-то?.. И с чего я взял давеча, что вы идиот! Вы замечаете то, чего другие никогда не заметят. С вами поговорить бы можно, но… лучше не говорить!

–  Вот пред кем еще повинитесь, - сказал князь, указывая на Варю.

–  Нет, это уж все враги мои. Будьте уверены, князь, много проб было; здесь искренно не прощают!
– горячо вырвалось у Гани, и он повернулся от Вари в сторону.

–  Нет, прощу!
– сказала вдруг Варя.

–  И к Настасье Филипповне вечером поедешь?

–  Поеду, если прикажешь, только лучше сам посуди: есть ли хоть какая-нибудь возможность мне теперь ехать?

–  Она ведь не такая. Она видишь какие загадки загадывает! Фокусы!
– и Ганя злобно засмеялся.

–  Сама знаю, что не такая, и с фокусами, да с какими? И еще, смотри, Ганя, за кого она тебя сама

почитает? Пусть она руку мамаше поцеловала. Пусть это какие-то фокусы, но она все-таки ведь смеялась же над тобой! Это не стоит семидесяти пяти тысяч, ей-богу, брат! Ты способен еще на благородные чувства, потому и говорю тебе. Эй, не езди и сам! Эй, берегись! Не может это хорошо уладиться!

Сказав это, вся взволнованная Варя быстро вышла из комнаты.

–  Вот они все так!
– сказал Ганя, усмехаясь: - и неужели же они думают, что я этого сам не знаю? Да ведь я гораздо больше их знаю.

Сказав это, Ганя уселся на диван, видимо желая продолжить визит.

–  Если знаете сами, - спросил князь довольно робко, - как же вы этакую муку выбрали, зная, что она в самом деле семидесяти пяти тысяч не стоит?

–  Я не про это говорю, - пробормотал Ганя, - а кстати, скажите мне, как вы думаете, я именно хочу знать ваше мнение: стоит эта "мука" семидесяти пяти тысяч или не стоит?

–  По-моему, не стоит.

–  Ну, уж известно. И жениться так стыдно?

–  Очень стыдно.

–  Ну так знайте ж, что я женюсь, и теперь уж непременно. Еще давеча колебался, а теперь уж нет! Не говорите! Я знаю, что вы хотите сказать…

–  Я не о том, о чем вы думаете, а меня очень удивляет ваша чрезвычайная уверенность…

–  В чем? Какая уверенность?

–  В том, что Настасья Филипповна непременно пойдет за вас, и это все это уже кончено, а во-вторых, если бы даже и вышла, что семьдесят пять тысяч вам так и достанутся прямо в карман. Впрочем, я, конечно, тут многого не знаю.

Ганя сильно пошевелился в сторону князя.

–  Конечно, вы всего не знаете, - сказал он, - да и с чего бы я стал всю эту обузу принимать?

–  Мне кажется, что это сплошь да рядом случается: женятся на деньгах, а деньги у жены.

–  Н-нет, у нас так не будет… Тут… тут есть обстоятельства… - пробормотал Ганя в тревожной задумчивости.
– А что касается до ее ответа, то в нем уже нет сомнений, - прибавил он быстро.
– Вы из чего заключаете, что она мне откажет?

–  Я ничего не знаю, кроме того, что видел; вот и Варвара Ардалионовна говорила сейчас…

–  Э! Это они так, не знают уж, что сказать. А над Рогожиным она смеялась, будьте уверены, это я разглядел. Это видно было. Я давеча побоялся, а теперь разглядел. Или, может быть, как она с матерью, и с отцом, и с Варей обошлась?

–  И с вами.

–  Пожалуй; но тут старинное бабье мщение, и больше ничего. Это страшно раздражительная, мнительная и самолюбивая женщина. Точно чином обойденный чиновник! Ей хотелось показать себя и все свое пренебрежение к ним… ну, и ко мне; это правда, я не отрицаю… А все-таки за меня выйдет. Вы и не подозреваете, на какие фокусы человеческое самолюбие способно: вот она считает меня подлецом, за то, что я ее, чужую любовницу, так откровенно за ее деньги беру, а и не знает, что иной бы ее еще подлее надул: пристал бы к ней и начал бы ей либерально-прогрессивные вещи рассыпать, да из женских равных вопросов вытаскивать, так она бы вся у него в игольное ушко как нитка прошла. Уверил бы самолюбивую дуру (и так легко!), что ее за "благородство сердца и за несчастья" только берет, а сам все-таки на деньгах бы женился. Я не нравлюсь тут, потому что вилять не хочу; а надо бы. А что сама делает? Не то же ли самое? Так за что же после этого меня презирает да игры эти затевает? Оттого что я сам не сдаюсь да гордость показываю. Ну, да увидим!