Чтение онлайн

– Вам сегодня получше? – справился он.

– Да нет, – ответил Эд.

– Мне это грустно слышать.

Джеймс Пейдж, постукивая кулаком по губам, прислушивался к разговору между Эдом и мексиканцем и с каждой минутой чувствовал себя все более и более виноватым. Лейн Уокер между тем отошел в дальний угол палаты, чтобы принести для Рут зеленое виниловое кресло. Джеймс спохватился и заспешил за ним следом.

– Давайте я вам помогу.

Пастор едва ли нуждался в помощи – на ножках кресла были резиновые наконечники, которые легко скользили по гладкому,

натертому линолеуму, – однако, улыбнувшись себе под нос, он предложенную ему стариком помощь принял. «Ага, мы хотим мириться? – подумал при этом Лейн Уокер. – Задним умом поразмыслили, как старина Адам?» Такая у него была странная особенность характера: он всегда мыслил теологически, как писатели всегда мыслят по-писательски, а первоклассные бизнесмены думают только о делах.

– На вот, Рут, – сказал Джеймс. – Присядь.

– Ах, спасибо тебе, Джеймс, – отозвалась Рут и, усаживаясь, взглянула на Лейна Уокера. – Ну чего улыбаетесь? – спросила она. – Будто кошка, которая съела канарейку!

– Сейчас скажу, – ответил Лейн, вдруг приняв озорное решение. – Я думал о том, как страдает порой от сознания собственной вины бедный заблудший человек, который не убежден, в отличие от образованного, правоверного христианина, в том, что ему обеспечено вечное спасение, достаточно обратиться душой к господу нашему Иисусу Христу.

– О чем это вы, господь с вами? – спросила Рут и, так как его гномическая улыбка была заразительна, тоже улыбнулась.

– О тех, кто в беде обращается к вину, а не к Иисусу. О людях, ожесточающих сердце свое против братьев своих и сестер!

Рут выпучила глаза.

– Ну, Лейн, – сказала она, – перестаньте сейчас же.

Но его было не остановить.

– И о людях, иногда даже служителях божиих, которые не умеют протянуть руку бедному заблудшему в темноте его и сказать: «Брат, Бог прощает тебя, и даже я прощаю тебя».

Джеймс испуганно покосился на мексиканца. Но тот стоял и улыбался, похожий на большую, кроткую лягушку. Глаза их, патера и Джеймса, случайно встретились, и оба машинально кивнули.

– Ага! – воскликнул Лейн. – Добрый знак! Обмен любезностями! Аллилуйя!

Эд Томас улыбнулся и опять закрыл глаза.

– Ну, знаете ли, – сказала Рут. – Удивляюсь, как это вас до сих пор не лишили сана за такое насмешничество над религией.

– Это не насмешка, – сказал патер, и даже Джеймс Пейдж понял, что он прав. – Это и есть религия.

5

Когда вошел Льюис с Джинни, все на минуту замолчали, даже Рут Томас не нашлась что сказать. Несчастный случай совершенно преобразил Джинни, и, хотя вскоре ей предстояло стать такой же, как прежде – за одним исключением, известным покуда одному Льюису, – сейчас, глядя на нее, трудно было представить себе, что она когда-нибудь будет прежней Джинни. Белая как полотно, правая бровь наполовину сбрита, и от брови к волосам тянется страшный, туго стянутый шов. Если бы ящик угодил на три дюйма правее, сказал Льюису доктор, то есть попал бы ей в висок, он бы ее убил.

Первым молчание нарушил Джеймс.

– Здравствуй, Джинни, –

сказал он и, шагнув ей навстречу, коснулся ее плеча.

Она улыбнулась растерянно, будто бы узнала отца, но все-таки не совсем.

– Бедняжка, – сказала Рут и оперлась на подлокотники, чтобы встать.

– Не вставайте, – остановил ее Льюис, все еще держа жену за руку. – Нам все равно пора ехать. Еще за Дикки надо зайти. – И сказал через ее голову: – Здравствуйте, Эд. Ну как вам, получше?

– Закругляюсь, – ответил Эд и приподнял руку, словно хотел помахать ему.

– Вы еще нам всем покажете, – сказал Льюис. Он посмотрел на Лейна Уокера, потом на Рейфа Хернандеса, кивнул тому и другому, робея и торопясь распрощаться. – Доброе утро, ваше преподобие. Доброе утро, сэр.

Они ответили ему, а он уже пятился к двери. Джинни непонимающе оглянулась, когда он потянул ее за руку, но послушно пошла за ним. Джеймс попрощался и вышел следом.

В машине старый Джеймс сел сзади слева и всю дорогу ехал, положив руки на спинку Льюисова сиденья и подавшись вперед, чтобы видеть сидящую впереди справа дочь. Ехали молча. Джинни глядела прямо перед собой, и выражение ее лица пугало, потому что не было выражением, и улыбка была без юмора и даже вообще без жизни. Горло Джинни было в точности как лицо Эда в палате – такое же белое, голубоватое, цвета январских теней на снегу.

– Что они говорят, Льюис? Джинни поправится?

– Говорят, да.

– Значит, так оно и будет.

– Надеюсь.

Свернули на Плезант-стрит. Домишки маленькие, обшарпанные, у тротуара чей-то «фольксваген» с незакрашенным крылом.

– Куда это мы? – спросил Джеймс.

– За Дикки, – ответил Льюис.

– А, ну да. Я забыл.

Льюис остановился перед темно-зеленым домом и вышел из машины. Джеймс все так же не отводил глаз от Джинни. Он еще ближе придвинулся к ней сзади и спросил:

– Тебе больно, голубка?

Помедлив, она повернула голову и посмотрела на него. «Господи, молю Тебя», – мысленно прошептал он. Это была его первая молитва за долгие, долгие годы, первая с того дня, как умерла жена, и он тогда старательно записал в свой фермерский блокнот молитву о каре, о понимании или хотя бы о смерти. Теперь он молился совсем о другом.

Но тут появился Льюис, ведя за руку Дикки – с порога их провожала молодая худая женщина в халате, а может, не женщина, а девочка, не разберешь, – и Дикки тоже полез в машину, на заднее сиденье. Выхлопные газы так и хлынули вслед за ним в открытую дверцу.

– Ты выздоровела, мамочка? – спросил мальчик.

– Да, детка, – ответила она. Мужчины изумились. Но в следующую минуту она уже снова была где-то далеко.

– Она меня узнала! – с торжеством сказал Дикки, не давая отцу захлопнуть дверцу.

– Я видел, – сказал Льюис. – Забирайся поглубже.

Старик помахал рукой, разгоняя выхлопную вонь. Льюис закрыл за сыном дверцу, обошел машину, сел за руль и задом выехал на мостовую.

– Странно, что она узнала Дикки, а родного отца нет, – сказал Джеймс.