И заплакал палач...
Шрифт:
Я изорвал газету на мелкие кусочки и втоптал их в землю под пальмой. А потом пошел к "чудовищу".
Никогда еще я не видел ее такой красивой и грустной. Никто ее не пожалел, нет, никто! Эта женщина была проклята. И все-таки я понимал, почему она убила. Я представлял себе романтичную девочку, воспитанную матерью-невротичкой, которая принимала у нее на глазах своего мужлана-любовника. Музыка для нее была как бегство. Вся ее поэтическая, чувствительная натура сконцентрировалась на кончике смычка. Когда она играла, отвратительная, суровая жизнь теряла
– У тебя какой-то расстроенный вид, Даниель!
Надо было сделать вид, что все в порядке.
– Всегда у тебя одно и то же! Просто озабочен...
– Кем?
– Не кем, а тем, что я натворил!
– Правда?
– Правда!
– Ты можешь попасть в тюрьму?
– Конечно!
Она покачала головой.
– Не хочу, чтобы тебя сажали в тюрьму, Даниель. Что я буду делать без тебя? Ну скажи! Я не смогу жить!
– Меня не посадят!
– Ты так думаешь?
– Обещаю...
– Это было бы для меня ужасно, понимаешь?
– Давай не будем об этом говорить, Марианна. Бояться чего-нибудь гораздо хуже, чем когда самое плохое уже произошло. Давай-ка лучше накрывай на стол. Что там у нас в меню?
– Омлет!
– Яичница?
Она улыбнулась.
– Любишь яйца?
– Обожаю!
От омлета шел приятный запах. Я смотрел, как суетится Марианна. Стряпала она неумело и, как настоящая артистка, была не приспособлена для домашних дел.
Когда омлет был наконец готов, он походил на что угодно, только не на омлет. С одного края подгорел, а с другого оказался совсем белым.
Марианна поставила на стол две тарелки. От прежних хозяев осталась какая-то старая посуда, ее оставили нарочно, чтобы потом сдавать помещение, как меблированное со всей утварью.
Марианна принесла сковородку и положила мне огромную порцию омлета.
– Попробуй. Вкусно?
Я попробовал. Она забыла его посолить.
– Восхитительный, – соврал я. – Еще чуточку соли, и будет просто великолепно.
Себе в тарелку она тоже положила приличный кусок. Но в сковороде оставалось еще много. Я взглянул на Марианну и удивился. Потому что она вдруг будто замерла. Опять показалось, что она прислушивается к каким-то голосам внутри себя, к словам, недоступным для других. А потом, как робот, не выпуская из рук сковороды, двинулась к лестнице.
– Куда ты?
Я не спросил, а прямо прорычал. Даже горло заболело.
Она обернулась, словно во сне.
– Пойду отнесу ему тоже!
Если бы вдруг на столе передо мной возник трупик малыша, и то бы я не испытал такой встряски.
– Кому?
В
– Ему...
Она вернулась и поставила сковородку обратно на плиту.
– Не могу вспомнить, Даниель, ужас какой! А ведь я знала, что там, наверху кто-то ждет!
– Марианна, наверху никого нет! НИКОГО!
Я встал и схватил ее за плечи.
– Никого! запомни хорошенько! Нас здесь только двое! Мы здесь одни! ОДНИ!
– Да-да, Даниель. Не кричи, прошу тебя.
Если так будет продолжаться, я сойду с ума.
– Повтори, Марианна! Повтори, чтобы раз и навсегда вбить себе это в голову! Мы здесь одни!
Она заплакала. Но мне было наплевать на ее слезы. Я продолжал трясти Марианну, и на ее плече порвалась блузка. Золотистое плечо вспыхнуло, отливая бронзой.
– Повтори!
– Да, только отпусти! Мне страшно!
– Повтори!
– Мы здесь одни, нас только двое!
Я отпустил ее. Но она сама прижалась ко мне, и мы так и остались стоять, задыхаясь, с колотящимися рядом сердцами.
28
Когда мы наконец принялись за омлет, он успел уже застыть у нас в тарелках. Но мы все-таки проглотили его, так были голодны. Фруктовый салат пошел уже получше. Когда со скудным ужином было наконец покончено, я решил:
– Сейчас снесем кровать вниз, в гостиную.
– А зачем?
– Мне кажется, кошмары твои из-за этой комнаты наверху. Теперь будем спать внизу!
Но она недоверчиво покачала головой.
– Зачем это?
– Ну давай попробуем!
Мне хотелось подбодрить ее. Я даже напевать стал. Она помогла мне снести вниз постельное белье. Я оставил наверху каркас кровати и вытащил только матрац и перину. Хоть внизу и плохая мебель, все-таки лучше будет в гостиной.
Спать мы легли уже когда было совсем темно.
– Завтра куплю свечи или хотя бы керосиновую лампу.
К счастью, хоть в постели нами овладевал неутомимый бес, и эти счастливые мгновения питали нашу любовь, давали силы прожить следующий день.
Утром мне не терпелось скорее прочитать последние новости. Я попросил, чтобы в деревню каждый день доставляли для меня газеты. Их должны были привозить с восьмичасовым автобусом.
И, едва проснувшись, я сразу же подумал о газетах. Обязательно надо быть здесь, когда их привезут, ведь если вдруг из любопытства газетчику придет в голову их пролистать, он может увидеть фотографию Марианны или мою и узнать нас.
В общем, встал я пораньше. Во рту чувствовалась какая-то горечь, поэтому пить кофе я не стал. Зато взял с буфета большую виноградную гроздь и, глотая ягоды на ходу, помчался в деревню.
В то утро было тепло... Даже небо казалось не таким уж свирепо-голубым, и легкий бриз ласкал листочки чахлых деревьев.
Я прибежал в деревню как раз к прибытию автобуса. Газетчик тоже ждал свои пачки газет. Он весело помахал мне рукой. И разрезал ножом бечевку, стягивающую пачку. Французские газеты оказались свернутыми отдельно. Я тут же их подобрал.