Чтение онлайн

Столыпинская аграрная программа была объявлена «осью внутренней политики». Она рассматривалась как главное и по сути последнее средство спасения от револю­ции. «...Крепкое, проникнутое идеей собственности, бога­тое крестьянство,— говорилось в особом секретном журна­ле Совета министров от 13 июля 1907 г.,— служит везде лучшим оплотом порядка и спокойствия, и если бы прави­тельству удалось проведением в жизнь своих землеустрои­тельных мероприятий достигнуть этой цели, то мечтам о государственном и социалистическом перевороте в России раз навсегда был бы положен конец». «Но столь же неис­числимы,— подчеркивал журнал,— были бы, по огромной

важности своей, последствия

неудачи этой попытки прави­тельства осуществить на сотнях тысячах десятин принятые им начала землеустройства. Такая неудача на многие годы дискредитировала бы, а может быть, и окончательно похо­ронила бы все землеустроительные начинания правитель­ства, являющиеся ныне, можно сказать, центром и как бы осью всей нашей внутренней политики. Неуспех вызвал бы всеобщее ликование в лагере социалистов и революцио­неров и страшно поднял бы престиж их среди крестьян» !.

Итак, царизм отдавал себе ясный отчет в том, что сво­им новым аграрным курсом он играет ва-банк. Это пони­мание подчеркивается тем обстоятельством, что новая по­литика представляла собой прямую противоположность прежней политике самодержавия в крестьянском вопросе, принципиальный поворот. Оценивая значение этого пово­рота, В. И. Ленин писал: «Эта перемена не случайность, не колебание курса министерств, не измышление бюрокра­тий. Нет, это глубочайший „сдвиг“ в сторону аграрного бонапартизма, в сторону либеральной (в экономическом смысле слова, т. е. = буржуазной) политики в области крестьянских поземельных отношений» [476][477].

Коренная идея прежней аграрной политики состояла в сохранении и укреплении общины; указ 9 ноября исхо­дил из необходимости ее повсеместного и форсированного разрушения. «Виновником» здесь оказалось крестьянство, которое во время революции выдвинуло требование кон­фискации помещичьих земель и национализации всей зем­ли. До этого самодержавие рассматривало крестьянство как консервативную силу, как свою массовую социальную опору.

Не следует думать, что это была иллюзия, простое за­блуждение. Иллюзия не могла бы продержаться почти пол­века, начиная от реформы 1861 г. Заблуждением нельзя объяснить то исключительное упорство, с которым господ­ствующий класс оберегал общину. Достаточно сослаться на авторитетное в данном вопросе свидетельство Витте, кото­рый руководил особым совещанием, изыскивавшим спосо­бы разрешения крестьянского вопроса (1902—1905 гг.). Во время обсуждения указа 9 ноября в Государственном совете он заявил, что совещание было закрыто сразу же

после того, как оно пришло к выводу, что «надо постарать­ся водворить личную собственность». И вслед за этим «пос­ледовали манифесты..., повелевающие не трогать ни в ка­ком случае земельное общинное владение» [478].

В пореформенный период крестьянство в целом дейст­вительно являлось массовой социальной опорой самодер­жавия. В. И. Ленин неоднократно подчеркивал этот факт. Когда он, характеризуя бонапартизм, говорил о нем как о лавировании монархии, «потерявшей свою старую, патри­архальную или феодальную, простую и сплошную, опо­ру» [479], он разумел под таковой крестьянство.

На первый взгляд это утверждение противоречит на­шему представлению о революционной природе крестьян­ства, ленинскому тезису о крестьянстве как главном союз­нике пролетариата в демократической революции, его же положению о борьбе двух тенденций в решении аграрного вопроса, которая завязалась еще накануне реформы 1861 г.: прусской, помещичьей, и'крестьянской, революци­онно-демократической. На самом деле противоречия здесь нет, вернее, это было противоречием реальной действитель­ности. Экономическая неразвитость крестьянского хозяйст­ва, его полунатуральный характер являлись той объектив­ной основой, на которой покоились

политическая отста­лость крестьянства, его темнота, сословная замкнутость, прочные и длительные царистские иллюзии. С развитием капитализма эта объективная основа размывалась, но это был долгий, мучительный процесс: рост крестьянской ре­волюционности, хотя и неуклонный, шел сперва очень мед­ленно и неравномерно. Таким образом, крестьянство слу­жило опорой царизму в том смысле, что оно было еще недостаточно революционно, что полуфеодальная его природа преобладала еще над фермерской.

На вопрос, насколько далеко зашел процесс разруше­ния патриархально-крестьянской опоры царизма, насколь­ко изменилось настроение крестьянства, могла дать и дала ответ только революция. Но даже в начале революции 1905—1907 гг. крестьянство еще было полно царистских и конституционных иллюзий, с которыми оно расставалось очень трудно и медленно. В. И. Ленин отмечал, что Струве выдвигал в начале революции, в качестве смелого для того времени утверждения, идею о том, что «мужик» подымет­ся до уровня кадета5. Царизм же был уверен, что ему удастся использовать «мужика» как контрреволюционную силу.

Именно этим объясняются два крупных и связанных между собой маневра царизма в отношении крестьян, ко­торые он предпринял в 1905 г. и которые выглядят совер­шенной нелепостью с точки зрения его интересов, если не знать этих расчетов.

Первым таким маневром был проект закона о «прину­дительном отчуждении» части помещичьих земель, разра­ботанный главноуправляющим ведомства землеустройства и земледелия Н. Н. Кутлером. Не кадеты, а кабинет Витте первым выдвинул программу «принудительного отчуждения». Кадеты лишь наследовали ее, когда прави­тельство от нее отказалось. Сам Кутлер после, отставки стал одним из видных кадетских деятелей, признанным авторитетом кадетской партии по аграрному вопросу.

Н. Н. Кутлер отнюдь не был одиноким чудаком. Он от­ражал настроения весьма влиятельных групп класса кре- постников-помещиков. После октябрьско-декабрьских со­бытий знаменитый Тренов и не менее знаменитый адмирал Дубасов настаивали на необходимости как можно скорее провести в жизнь «принудительное отчуждение». «Я сам помещик,— говорил Трепов,— и буду весьма рад отдать даром половину моей земли, будучи убежден, что только при этом условии я сохраню за собой вторую половину». То же самое заявлял Витте в декабре 1905 г. Дубасов[480]. В письме к царю Витте, оправдывая Кутлера, писал, что он «слышал те же мнения от наиконсервативнейших лю­дей». В подтверждение он ссылался на того же Дубасова и на «многих консервативных помещиков, писавших то же самое» [481].

Основная причина, заставившая дворянство отвергнуть проект Кутлера, коренилась не в самом проекте, а в рево­люционности крестьянства. Главный довод всех дворян­ских записок на имя царя сводился к мысли, что «прину­дительное отчуждение» не остановит крестьян, а приведет к полной ликвидации помещичьего землевладения рево-

люцйойным путем. В одной из таких записок, на которой стояла помета царя: «Это умная записка», говорилось: «...Ясно, что если и возможно ожидать прекращения аграр­ных беспорядков в сельских местностях от дополнитель­ного наделения крестьян, то лишь после раздела всех част­новладельческих земель между крестьянством, т. е. после исчезновения самого объекта, на который направлены эти беспорядки» [482]. Во всеподданнейшем докладе Витте основ­ное возражение министров — противников кутлеровского законопроекта сформулировал следующим образом: «Ука­зывалось, что никакие частные мероприятия по передаче крестьянам частновладельческих земель не приведут к ус­покоению их, так как они всегда будут стремиться, обод­ренные к тому в своих вожделениях, к полному захвату всей земельной собственности» [483].