Чтение онлайн

К концу этого третьего дня из низин и речных пойм поднимается копившийся там весь день туман. Пятый боевой вылет срывается. И тогда я, договорившись с Лосевым, иду наконец в Озерки.

Ольга на этот раз устроилась неплохо: в отдельной хате. Хозяин с двумя сыновьями воюет, а хозяйка работает в Починке, на станции. Операционная — в соседней избе. Гучкин там и живет. Я попал удачно. Андрей Иванович только что протопил баньку, и мы с Гучкиным, а потом и Ольга с медсестрами как следует попарились.

Ольга сидит на кровати, завернувшись в простыню и свесив

— Ну, рассказывай про свои подвиги.

— Какие еще подвиги?

— А как ты один против десяти дрался.

— Кто тебе такую ерунду сказал? Я что, по-твоему, самоубийца?

— Не умеешь ты врать, Андрюша! Вон, гляди.

Она показывает мне армейскую газету. Там на развороте — моя фотография и статья, где в восторженных тонах описывается бой одного “Яка” с десятком “Мессершмитов”. Бегло просматриваю статью, замечаю кучу неточностей и нелепостей, неизбежных, когда человек с чужих слов описывает то, о чем не имеет ни малейшего представления. Заключительное утверждение: “Так наши соколы бьют хваленых фашистских асов: не числом, а умением!” вызывает у меня усмешку.

— Смеешься! А я ревела, когда это читала. Как ты вывернулся из такой переделки?

— Если честно, то сам не знаю.

— А зачем полез один против десяти?

— Так надо было, Оля.

— Так надо! А обо мне ты подумал в этот момент?

— Если честно, то нет.

— Ну и как тебя называть после этого? Герой! Вон вся газета от моих слез раскисла. Я как увижу ее, так реву. Ты же обещал мне, что не будешь на рожон лезть. А сам…

Глаза Ольги наполняются слезами, она встает и прячет лицо у меня на груди.

— Оленька, ты прости меня, но так было надо.

— Да что ты слушаешь дуру бабу, — шепчет она сквозь слезы. — Мы бы рады вас к своим юбкам привязать и не отпускать никуда. Это моя бабья натура тебя ругает. А ты не обращай внимания, воюй, как воюешь. Я же знаю, ты не можешь иначе. И папка мой таким же был. Ну что ты меня все по головке да по спинке гладишь! Будто не знаешь, что я совсем другого от тебя жду.

Простыня сваливается с ее плеч на пол, и я подхватываю Олю на руки.

За окном — предрассветные сумерки. Голова Оли лежит на моем плече, и она тихо дышит мне в шею. Правую ногу она закинула на меня, со стороны можно подумать, что она спит. Но я знаю, что это не так. Слишком невесомо лежит ее рука у меня на груди. Я раздумываю, стоит ли рассказать ей о моей встрече с Седельниковым? Чем дальше думаю об этом, тем тверже решаю: нет. Не хочу омрачать ее настроение любым упоминанием этой “личности”. Я помню, как Оля вспоминала о своих встречах с ним, и не хочу, чтобы на эту ночь легла хоть малейшая тень подобных воспоминаний.

— Ты хочешь мне что-то сказать? — шепчет она.

— Хотел, но раздумал. Не стоит сейчас об этом говорить.

— О чем же все-таки? Может быть, тебя удивило, как я вела себя этой ночью?

— Нет, что ты! Это было прекрасно, но неудивительно.

— Почему? Я сама себе удивлялась.

— Когда любишь, стараешься доставить любимому как можно больше радости. Что же в этом удивительного?

— Тогда

— Понимаешь, мы с тобой живем уже четыре месяца, и до сих пор нет никаких последствий, — нахожу я тему.

— Вот ты о чем! Должна тебя разочаровать. Последствия уже есть.

— Серьезно?

Приподнимаюсь и смотрю в ее глаза. По-моему, она не шутит.

— Что, — спрашивает она, — тебя это огорчает?

Я целую ее глаза, щеки, нос, уши и замираю, целуя ее губы.

— Отнюдь, — говорю я, оторвавшись от любимой. — Только есть два момента. Первый: нам пора узаконить свои отношения, то есть расписаться.

— Ну, это не главное. Главное, где это сделать?

— Действительно. Починок непрерывно бомбят, вряд ли загс уцелел и действует. Вот что… Я договорюсь с командиром, возьму “У-2”, и мы с тобой слетаем в Смоленск.

— Когда?

Я прикидываю. Вчера Лосев говорил, что в Починок прибывает и будет там разгружаться танковый корпус. Наша задача — прикрыть эту разгрузку с воздуха. Это дня на два, на три, никак не меньше.

— Через три дня. И сразу сыграем свадьбу. Ты оденешься по-граждански. Платье у тебя есть, а туфли твои я сохранил.

— Хорошо. А что второе?

— А второе: тебе больше нельзя оставаться на фронте.

— А вот это вне твоей компетенции. Буду служить, сколько смогу. По крайней мере, месяца три-четыре продержусь.

— А дальше?

— Дальше Гучкин заметит. А как заметит, дня не даст здесь остаться. Демобилизует, — вздыхает Оля.

— Да я прямо сейчас к нему пойду и все расскажу.

— Только посмей! Учти, если ты это сделаешь, свадьбе не бывать!

— Хорошо, договорились. Я думаю, ты и сама не глупая, тем более что ты — врач. Вряд ли ты будешь без нужды рисковать здоровьем и жизнью ребенка. Только обещай мне одно.

— Что?

— Если со мной что случится…

— Не говорит так! — прерывает меня Оля.

— Если со мной что случится, — повторяю я и поясняю: — Идет война, а я не в летном училище курсантов готовлю. Так вот, ты должна будешь выполнить волю отца: сын должен стать летчиком.

— А дочь выйти за летчика замуж! — смеется Оля. — Это-то я тебе обещаю. Но с тобой ничего не должно случиться, пока я жива. Понял? Я на тебя зарок положила.

— Как это?

— А так. Ты что, не знал, что я — ведьма?

— Хорошо, ведьма моя, согласен. Мы будем жить долго и умрем в один день.

— Вот и славно, — мурлычет Оля и обнимает меня. Провожая меня, она спрашивает:

— Значит, свадьба — через три дня?

— Да, готовься. Прилечу сразу после обеда. Сяду вон на том поле.

— Надо платье приготовить. Где свадьбу справлять будем?

— Ясное дело, у нас. Прямо с самолета — за свадебный стол.

— Надо девчонок и Гучкина предупредить.

— Это уже твоя забота. До свидания.

— До свадьбы! — смеется Оля.

Я иду по дороге к аэродрому, а она стоит на крыльце и смотрит вслед. Чувствую этот взгляд на своей спине, но не оборачиваюсь. Не люблю на земле оборачиваться, плохая это для меня примета.