Хранитель мечты
Шрифт:
— Помоги мне, богиня! Я чувствовал, я знал, что рано или поздно это случится! С вас глаз нельзя спускать, нельзя оставлять одну даже на пару секунд, иначе вы натворите дел!
Арианна отскочила, потом повернулась, держась рукой не за отчаянно бьющееся сердце, а за горло — она с трудом дышала.
— Талиазин!
В первый момент у нее мелькнула мысль: Рейн вернулся. И горло отказалось дышать от безумной, полной облегчения радости. Когда же здравый смысл подсказал, что о прибытии лорда объявил бы дикий рев фанфар, что весь замок уже походил бы на растревоженный улей, сердце ее сжалось.
— Как
— Милорд во Франции, где же еще? Могу я узнать, миледи, почему вы снова седлаете лошадь под покровом ночи?
Золотой шлем оруженосца мерцал, и пульсировал, и светился. Голубое сияние окружало его фигуру, то распространяясь, то почти исчезая, словно прямо за его спиной тлел неестественным светом громадный уголь. А глаза... глаза его были как две холодные, но очень яркие звезды, плавающие в черных глубинах омута. «Неужели это все мерещится мне? Нет, не мерещится!»
— Я... я отправляюсь во Францию...
Арианна услышала, как снаружи поднялся ветер. Впрочем, он не просто поднялся — он налетел на конюшню ниоткуда, яростным рывком, заставив стены содрогнуться и заскрипеть. Где-то со стуком распахнулась неплотно прикрытая дверь. Неожиданно стало очень холодно, и дыхание вылетело изо рта белым клубом.
Талиазин начал приближаться. Арианна невольно отступила. Ветер со свистом врывался в щели, гонял по полу клоки сена, крутил пыльные вихри. Холод усилился, и пришлось сильнее стянуть капюшон плаща под подбородком, который уже начинал замерзать.
— Миледи, я не могу поверить, что вы настолько глупы, — сказал оруженосец. — Вам вскоре предстоят роды, а ведь поездка во Францию не простая прогулка в ближайший город. Южное побережье находится на расстоянии многих миль, а попробуйте-ка пересечь пролив в шторм, в утлой лодчонке! Ну а если богиня будет к вам настолько милосердна, что позволит добраться до Франции, что вы станете делать, когда окажетесь там?
Арианна размеренно покачала головой, загипнотизированная мерцающим светом, льющимся из его глаз.
— Вы, конечно, об этом не подумали, — продолжал Талиазин, поджимая губы с самодовольством мальчишки, которому удалось указать взрослому на серьезную ошибку.
Вот только Арианна прекрасно знала, что перед ней не мальчишка, отнюдь нет. Ветер ревел и бесновался за стенами конюшни, осыпая их бесчисленными ударами чего-то похожего на гальку.
— Кроме того, начинается буран...
— Врешь, парень! Пять минут назад небо было ясным, как вода горного ключа!
Но становилось все холоднее и холоднее, и ветер, проклятый ветер кричал, как раненый зверь. Арианна бросилась к дверям и распахнула одну из створок.
Она заглянула прямо в сердцевину ослепительной необъятной воронки белого-пребелого водоворота. Не снег, а кристаллики льда крутились в нем, гонимые ураганным ветром, пронизывающим до костей и таким холодным, что на глаза навернулись слезы и щеки тотчас онемели. Порыв ветра швырнул в лицо пригоршню обжигающих, как искры, льдинок. «Это все его рук дело! Он вызвал, он сотворил этот буран точно так же, как когда-то сотворил грозу и ливень, настолько сильный, что река вышла из берегов и смыла мост».
Арианна не видела, как Талиазин оказался перед ней, но он заступил
— Я знаю, ты — колдун, ллифраур, — сказала она.
— Кто? Я? — Оруженосец разразился мальчишески непосредственным смехом. — Будь я колдуном, я бы превратил в противную толстую жабу сэра Стивена. Сегодня вечером он дал мне взбучку за то, что я не почистил кольчугу лорда Рейна, а между тем была его очередь чистить ее! Милорд — другое дело, он никогда не бьет меня, хотя и рычит как зверь по поводу и без повода. И потом, милорд...
— Если сегодня вечером ты получил взбучку во Франции, то как же ночью ты оказался здесь, на конюшне?
«Господи Иисусе, что за чушь я несу? По-моему, у меня голова не в порядке... или мне все это снится».
Однако происходящее казалось более чем реальным. В стойлах переминались и пофыркивали встревоженные лошади, едко пахло прелой соломой и навозом. Снаружи доносился вой ветра и просачивался холод, мех капюшона щекотал щеку, стыли руки...
Арианна схватила оруженосца за руку и ощутила ожог — не настоящий, а такой, какой испытывала, прикасаясь к золотой чаше перед самым видением.
— Талиазин, я не знаю и не хочу знать, как ты здесь оказался. Умоляю тебя только об одном: возвращайся к лорду Реину! Ты должен предупредить его о том, что Хью сделает попытку убить его...
— Миледи, лорд Рейн в полной безопасности. Ему не суждено погибнуть во Франции, вы должны мне верить.
Слово внезапным эхом отдалось от стен и медленно затихло: верить, верить, верить...
Глаза Талиазина мерцали, полные холодного света, полные мудрости, которая приходит только с веками. Арианна подумала: «Время бесконечно, потому что движется по кругу, и эти глаза знают, что это так, потому что видели это. Все это уже случалось, и происходит снова, и повторится опять». Свет этих вечных глаз проник в ее сознание, заполнил его, и она мысленно простерла руки навстречу, потому что свет мог ответить на вопрос, который занимал ее и мучил все эти дни. «Суждено ли Рейну любить меня?» Она увидела, как губы Талиазина шевельнулись. Он ответил ей, но она не расслышала ответа. Белый свет в сознании стал ослепительным, стал беззвучным криком, заполнил мир. В нем утонул и голос оруженосца, и свистящий плач ветра, и все страхи Арианны. Одно счастливое мгновение ей казалось, что она понимает все, что ей открылась некая абсолютная истина, но потом свет взорвался, разлетелся на сверкающие осколки, которые тотчас растаяли, как тают льдинки...
— Миледи, вы уже проснулись?
Арианна открыла глаза. Над ней склонилось красное, как брусника, лицо Эдит. Горничная держала в руке чашку с жидкостью, от которой исходил сильный аромат мяты. Она поднесла чашку к губам Арианны.
— Вы все не просыпались и не просыпались, миледи. Мы даже начали беспокоиться.
Арианна отстранила чашку, не сделав ни глотка. Она поднялась, надела теплый халат и прошла к окну. Бледное, словно пропитанное водой зимнее солнце низко висело в бесцветном небе. Ни на крышах, ни на земле не было и тончайшего слоя снега.