Хранить вечно
Шрифт:
Он говорил, говорил, и было очевидно, что он уже совершенно не помнит, в чем именно меня обвиняют, какие преступления я совершил, а может быть, и не знал этого вовсе, не успел прочитать дело. Он забыл даже только что закончившийся допрос Ивана и сказал:
– Очевидная всем вина подсудимого полностью доказана показаниями многочисленных свидетелей, как например… – и вслед за именами Забаштанского, Беляева он назвал Хромушину, Белкина, Рожанского.
Я вскрикнул:
– Да ведь это свидетели защиты! Председатель только постучал сухими пальцами, а прокурор на секунду замолк и улыбнулся почти игриво:
– Вот
Он говорил, говорил, пока я не почувствовал, что слипаются веки, сводит челюсти зевотой… Я уже слышал только отдельные слова и словосочетания, бархатистые перекаты голоса, однообразную мелодию безудержного самолюбования, этакого акустического нарциссизма.
Наконец, прозвучали заключительные аккорды. Негромко, словно бы утомленно, но внятно:
– …Итак, исходя из всего, что мы узнали из этого весьма обширного, сложного и несомненно острополитического дела, из всего, что мы слышали здесь, считаю необходимым просить у суда применить высшую санкцию по данной статье, то есть в условиях мирного времени десять лет заключения, пять лет поражения в гражданских правах, лишение звания и ходатайство перед Верховным Советом о лишении правительственных наград…
Адвокат начал сладчайшими похвалами блестящей речи товарища полковника Мильцына, глубоко партийной, принципиальной, отлично аргументированной… Но исходя из замечательной мысли прокурора о великодушии, о гуманности советского суда, он просил трибунал учесть большое количество авторитетных положительных характеристик на подсудимого, просил принять во внимание боевые заслуги, ранения, состояние здоровья, а также смягчающие обстоятельства: понесенная вина относится к периоду войны; в мирных условиях возможно смягчить санкции. Поэтому он, адвокат, коммунист с 1920 года, сознавая свою отвественность, все же решается просить великодушный суд уменьшить срок наказания, учитывая возможность исправления…
Когда мне предоставили слово, я прежде всего решительно отвел защиту, сказал, что не признаю ни одного из обвинений, выдвинутых прокурором, так как они вообще не относятся к этому делу, прокурор даже не помнит, что говорили свидетели. Я просил суд просто сопоставить тексты, которые лежат вот в этих папках, с тем, что говорил прокурор…
Он глядел на меня едва ли не с ласковой, снисходительной улыбкой, покачивая розовой головой, поднимая покатыми жирными плечами серебристые погоны, мол, не в себе, бедняга.
Я сказал, что требование прокурора чудовищно, абсолютно противоречит духу и букве закона, интересам партии и государства… Потом я повторил все то, что говорил на первом и на втором суде, только более сжато, коротко, не отвлекаясь.
Суд удалился на совещание.
Капитан подошел ко мне; он был уже менее оптимистичен.
– Ну и судья…
Совещание продолжалось недолго. Председатель прочитал короткое введение со зловещим началом «будучи в прошлом кадровым троцкистом…», дальше все шло по Забаштанскому, а в заключение – по прокурору: десять и пять, лишение звания и орденов.
– Подсудимый, вам понятно?
– Нет, непонятно.
Тем же скрипучим, ровным голосом он снова прочитал концовку:
– «Десять и пять». Теперь, надеюсь, понятно?
– Непонятно, где справедливость… Весной, когда присудили к трем годам, я едва удержался от слез, задыхался в отчаянии. Теперь испытывал только странную усталость – злую, но бодрую. Нет, такой приговор не может быть реальным.
Судьи и прокурор ушли сразу. Адвокат на прощание торопливо, шепотом сказал, не глядя в глаза:
– Я подам кассационную жалобу… Будем надеяться… Возможно сокращение срока. Будьте сдержанны…
Капитан подвел ко мне Ивана.
– Попрощайтесь, друзья. Может, надолго теперь. Нет, не думал, что такое возможно. Десять лет ни за что… Осудить человека, как два пальца обоссать…
Он повторил это еще несколько раз. Почему именно два пальца?
В прошлом году после оправдательного приговора конвой отгородил меня от родных и друзей, не позволял им поздравить. А теперь комендант суда открыто сочувствовал. Мы с Ваней поговорили несколько минут, обнялись. Никогда – ни до, ни после этого – я не видел у него такого печального взгляда.
Шоферу капитан приказал:
– Давай покатай по Москве как следует. Когда он теперь Москву увидит… Нет, действительно, им человека погубить, как два пальца обоссать…
Лейтенант, сидевший рядом со мной, участливо спрашивал:
– Но вы еще можете жалобу подавать, эту, как ее… кас-са-цийную?… Можете? Ну тогда значит могут еще изменить… Вы не опускайте руки. Не должно быть, чтоб так осталось…
– Конечно, нет. Фронтовика за какие-то слова тары-бары на десять лет!…
…Капитан останавливал машину у площади Маяковского, на Горького, на Манежной:
– Смотри на город. Ты же москвич? Любишь Москву?
Он зашел в магазин, принес бутылку пива, яблок и конфет.
– Пиво здесь пей, в машине, а это бери с собой в карманы.
Приехали в Бутырки. Надзиратели, принимавшие арестантов, глядели удивленно: капитан размашисто протянул мне руку.
– Будь здоров, майор, до свидания. Не вешай нос, на фронте не пропал, нигде не пропадешь.
– Спасибо, капитан, большое спасибо! Будь счастлив!
Пощелкивали ключи о пряжки. – Скрежетали ключи в замках. – Приливали и отливали разноголосые шумы тюремной ночи…