…хоть потоп!
Шрифт:
Лера непроизвольно взглянула на бабушку. Но та только покачала головой и ничего не сказала. Тогда сказала Лера:
– Но Левитан не жег своих картин.
– Уже никто не мог на них покуситься. А вот на его личную жизнь набросились бы как гиены. Я понимаю Левитана, как самого себя. И уверяю вас, когда я умру непризнанным, а они прибегут за добычей – добычи не будет. Ни листочка.
Лера поднялась. Поезд, дернувшись, замер у платформы.
Суслин шел по платформе рядом, молчал, как человек, натворивший глупостей на вечеринке и теперь
После этого Суслин раза два звонил ей, но умудрялся попасть в неподходящее время. Первый раз дома были гости и надо было их срочно кормить. Второй раз заболел гриппом Мишка. И все-таки Лера должна была себе признаться, что она благодарна обстоятельствам, заставлявшим ее после первых же фраз вешать трубку.
Как-то, встретившись на улице с Гариком Траубе, в необязательном и коротком разговоре она почему-то спросила:
– А как там ваш Суслин поживает? Открыл свои биоволны?
– Если и открыл, то таит от окружающих, – сказал Траубе. Он нес в руке связанные шнурками австрийские горнолыжные ботинки. В первую же минуту успел сообщить профану Лере, сколько они стоят и как невероятно трудно их было достать. Суслин был для него ненужным отвлечением, а Лера – субъектом, которого можно было приобщить к поклонению ботинкам.
– Я ехала с Суслиным в Москву с симпозиума, он делился со мной своими черными мыслями.
– Нечем делиться, – сказал Траубе уверенно. Он был так весел и доволен собой, что Лере стало вдруг стыдно, словно она легкомысленно выдала доверенную ей Суслиным тайну.
И еще пожалела, что не взяла у Суслина телефона, не сможет его найти, ведь у нее – тысячи приятелей и несколько друзей, у Траубе – полмира в приятелях, а Суслин приходит в свой пустой дом (почему-то она решила, что он живет один) к несуществующим биоволнам совсем один.
Весь вечер она вспоминала, какой номер у пищевого техникума, в котором он читает химию, и запоздало расстраивалась от того, что на вокзале села в такси, не пригласив его с собой, ведь, может, у него не было денег.
С утра, обзвонив все пищевые техникумы, она нашла нужный и узнала, что Суслин там больше не работает, два месяца как уволился. Лера дала себе слово, что обязательно разыщет Суслина через Академию наук, и это обещание успокоило ее. Благополучно занявшись делами, она на следующий же день забыла о его существовании.
Суслин сам позвонил через неделю. Разумеется, снова дома были гости, но Лера, облегченно обрадовавшись звонку, унесла телефон на кухню, сказала, что разыскивала его.
– Зачем звонили? – спросил Суслин настороженно, и за звуком голоса, вовсе не оттаявшим от ее признания, она сразу представила себе укол маленьких острых глаз и рыжеватую тусклую бородку.
– Вы куда-то исчезли, – сказала Лера. – А я вдруг испугалась.
– Чего?
– Я в самом деле рада, что вы позвонили мне.
– А когда вы обо мне подумали?
Этого
– Неделю назад.
– Поздно, – сказал Суслин разочарованно. – Не сходится.
– Что не сходится?
– Неделю назад со мной ничего не случилось.
– А когда случилось?
– Больше месяца назад. Месяц и три дня.
– Так что же?
– У меня был инфаркт, – сказал Суслин. – Самый настоящий. Очень обширный. Я вас не обманываю.
– Какой ужас! Но теперь вы поправляетесь?
– Как видите. Мне уже можно вставать. Здесь, должен вам сказать, варварский метод обращения с сердечниками. Нас заставляют вставать и ходить чуть ли не на второй день после инфаркта. Очень велик риск повторного приступа. Вы меня понимаете?
И тут он недоволен, подумала Лера. И спросила:
– Вас можно навестить?
– Разумеется. Кстати, обязательно принесите мне двухкопеечных монет. Здесь автомат стоит на лестничной площадке и ни у кого нет двухкопеечных монет.
Когда Лера пришла в больницу, Суслин в синем тренировочном костюме сидел в холле четвертого этажа, смотрел телевизор, и на его физиономии было написано крайнее презрение к тому, что происходит на экране. На экране шел футбольный матч.
Борода у Суслина отросла и из клинышка превратилась в малярную кисть. В остальном он не изменился.
Они сели на диван у окна, Лера начала вытаскивать из сумки апельсины и парниковые огурцы, а Суслин после первых неуверенных попыток запихнуть ее дары обратно в сумку передумал, принял и отнес в палату, а когда вернулся, обнаружилось, что говорить им не о чем, словно оба выполнили ритуальное действо, после которого положено еще некоторое время пребывать в обществе друг друга, ожидая момента, когда можно откланяться и с облегчением расстаться.
Вместо повести о своей болезни Суслин вдруг сказал:
– Вы не представляете, как много для меня значит ваш визит.
– Ну что вы…
Лера осеклась, чтобы не сказать: «На моем месте так поступил бы каждый».
– Честное слово…
Лера вдруг поняла, что он близок к слезам, что у него дрожат губы и он замолчал потому, что боится, как бы голос его не выдал.
Лера сказала:
– Ну вот, совсем забыла. Я же вам последний номер «Иностранной литературы» принесла.
Она закопалась в сумке, чтобы не смотреть на него, но он уже овладел своим голосом и продолжал:
– Потом, потом. Я хотел вам сказать, что уже первая наша встреча произвела на меня большое впечатление. Это отношение искреннего участия, которое… Простите, я сегодня весь день репетировал эту речь, и получалось очень складно.
Он робко улыбнулся, и Лера поняла, что не видела ни разу его улыбки, его лицо не было для этого приспособлено, и мышцы щек двигались неуверенно, словно он был актером, который так давно не играл роль, что теперь мучается, вспоминая.
– Мы говорили о том, что после меня ничего не должно остаться, помните?