Шрифт:
Виктор С.Ревунов
Холмы России
Моей жене Галине Львовне Ревуносой посвящаю
КНИГА ПЕРВАЯ
Часть 1
ГЛАВА 1
Из-под несвержимого кряжа в глубине земли метелит холодной струёй родник - исток Угры.
Тут, в зеленом бочажке, ее первый и вечный всплеск под солнцем.
Тихо стрекочет ручей среди травы. Пробивается сквозь кусты и камни на перекатах.
И вот уже омут заворачивает под кручей отрежу в свой круг, водит медленно, словно напутствуя перед далью верст напоминанием о стремнинной силе, которая
Измылись на дне и кости французов, и их оружие распалось в прах в сырой земле и песках каленых, в папоротниках, что в осень кровеют по берегам.
Леса то уходят за дорогу от реки в слитое с полями березовое раздолье, то возносятся над водой сосновыми кручами в смолистом и земляничном жару.
Разливные луга, розовые поля цветущей гречихи и нивы льняные в синеве смоленская сторонка родная, милый берег.
Кто родился тут или кто хоть раз видел Угру, у того никогда не погаснут в сердце зорьки ее.
Да как же не любить ее!
Она, как светлый образ, поблескивает в просторе России, неразлучная с нею в страждах ее,
Под берегом, где с грустным запахом вянет скошенная трава, стоит лодка.
В лодке - Кирька Стремнов. Ловит рыбу.
Две удочки заброшены далеко. Третья - ближе к борту. Блестит на быстрннке, вьющейся среди лопухов, пробковый лаково-краспый поплавок.
Кирьян, сгорбясь, сидит на перекладине. К глазам сдвинута кепка. Под козырек бьет от воды отсвет: то погаснет, то ясно брызнет вдруг по лицу.
Над другим берегом пылает закат, сиренево-розовый под высью и алый, густой в зевле, где тонет солнце.
Кружит в этом заревом огне неясыть - сумрачная птица, криво стелется над землей.
Самый дальний поплавок с крашеной стрелкой пера наклонился, скользнул под воду.
Кирьян схватился за удилище, дернул и сразу почувствовал, как руку потянуло. Шелковая леска стремительно просекла воду.
Кирьян повел удилищем, стронул в глубине что-то тяжелое.
Вот он, лещина-то какой, всплыл, серебряно отлил под водой и снова сильно повел в глубину.
Поплавок вдруг легко выскочил из воды.
– Ушел!
Кирьян торопливо насадил на крючок червя и, подняв ореховое удилище, бросил насадку. Поплавок встал из воды и медленно закружился над ямой с аспидно чернеющей тенью в глубине.
На том берегу, словно бы на закате, вышла женщина.
Вспыхнула над рекой белая кофта ее.
– Киря, перевези!
Глянул Кирьян, Феня на берегу. Кофта розово просвечена по краям, а в солнечно раззолоченных волосах рябиной осенней горит косынка.
Кирьян осторожно положил на кувшинки удилища, чтоб не снесло течением. Отвязал от ольхового куста лодочную цепь и тихонько шестом оттолкнулся от берега.
Феня спустилась ближе к воде. Берег с крутым закоревшим уступом. Трава тут
Летит тенью лодка.
Кирьян сильно упирается шестом в дно, спешит.
Самый сейчас клев, когда в лугах уже сурьмится вечер, а на реке ясно от разожженных закатом облаков.
Лодка тупо ткнулась в берег.
– Помешала я тебе,- сказала Феня.
– Ничего,- ответил Кирьян.- Такая рыбка не помеха.
Феня подала Кирьяну грабли и осторожно с самой кройки берега перелезла в лодку.
– Рыбка, да чужая,- сказала Феня.
– Она всякая рыбка чужая, а ловится,- сказал Кирьян.
– Девок лучше лови.
– Да .ведь это все плотвицы,- смеется Кирьян.
И узятся от блеска голубые глаза его в тени кепки. Стоит в лодке, широко расставив ноги с засученными штанами, гимнастерка распахнута. Недавно из армии пришел, этой весной. Служил на самой границе, за которой уже бродил по Европе войною сороковой год.
А тут, на Угре, тихо. Журчит за лодкой вода, искрится малиново из-под кормы.
– Если зайду вечерком?
– говорит Кирьян, пригибаясь за уходящим в глубину шестом и заглядывая в глаза Фени. Сине-зеленые они у нее, грустные.
Молоденькая совсем, двадцать годков только, а считай - вдова: в тюрьме муж - Мнтя Жигарев. Завмагом работал, погулять любил - за растрату и сел. Увезли под охраной на казенной тележке, прошлым летом.
Кирьян подвел лодку под куст, заваливая с шорохом камыши, крепко прижал бортом к берегу.
Феня выпрыгнула.
– Спасибо, Киря.
Кирьян бросил ей грабли.
– Так как же насчет вечерка?
Камыши, распрямляясь, всей гущей напористо очворачивали от берега лодку.
– Приходи. А если не терпится, могу и сейчас твою дурную голову граблями приласкать.
– Красивая, умная, а сохнешь, как чурка под печью,- с сочувствием и обидой сказал Кирьяи.
Фепя скрылась на мглистой среди олешников тропке.
Густо залощенная подорожником по суглинку, взвивалась тропка на высокое угорье, распадалась в желтых роях цветущего донника песчаными россыпями. Лодку все дальше и дальше отгоняло течением. Феня показалась на бугре, оглянулась вдруг и увидела с высоты, как лодку понесло над ямой, а из ямы будто бы мраком клубило.
Долго разбирал Кирьян спутавшиеся с кувшинками
лески. Так и не расплел их. Кое-как намотал на удилища и погнал лодку вниз. Привязал ее гремучей цепью к мосткам напротив своего двора.
От реки теплило паром. По лугам на топ стороне разливался туман, затопляя копны.
Стремновы все дома. Вечерять пора, а Кирьяпа все нет.
Семья небольшая - сам Никанор, здешний лесник, жена его Гордеевна да зеленый побег- Катенька.
Двор на краю хутора, у самого леса, горбится замшелыми крышами. Проторена в конопляниках тропка к Угре.