Чтение онлайн

"Прощаться…"– подумал Поэт: "Если бы, эх, как хочется на волю."– залез к себе на шконку и уставился в потолок.

Потолок был не обычный, а какой-то театральный, с выпуклостями и углублениями. "И как у Хохла хватает терпения столько читать, спускается только на перекуры и обратно ложиться. Чай заваривает в задумчивости, на автоматизме, словно боится потерять великую мысль. Боится сделать резкое движение головой, вдруг вылетит мыслишка… Всё-таки он чудак!"

Хохол мог тасоваться по хате из угла в угол до тех пор, пока уже не валился с ног. " Не люблю ворочаться,"-говорил он. Отдыхал он тоже немного:-"Я мало сплю, из-за этого худею."-Казалось, всем своим действиям он находил объяснения. А к результату плохому, или хорошему вели действия. Иногда Поэт смотрел на него и не мог сдержаться, чтоб не спросить:

– О чём думаешь, Хохол?–

его лицо каменело, а взгляд выражал огромную работу мыслей, что Хохол походил на сумасшедшего. А впрочем, он и сам не скрывал своего тихого помешательства, вялотекущей шизофрении. Поэта смешила его физиономия. Позже он признался Хохлу, в такие минуты отрешённости Хохол обращал на Поэта стеклянный взгляд, и отвечал:" Ставь чайник лучше. Это гениально!"– что гениально, Поэт не понимал.

Спал Хохол одетый. Укрывал уголком одеяла, вечно холодные ступни, то укрывался курточкой, говорил, что так ему привычней. Ходил в закрытых домашних тапочках, при этом каждую ночь мыл ноги в тазике холодной водой, и стирал носки, надевал чистые. Брал утром по баланде: кашу и съедал с сахаром, при этом повторял: "Если я не буду есть, я сдохну." Или: "Прекрасная кашка, мой милый друг, рекомендую."– и хитро улыбался.-" Главное, чтоб чай и курить было, а там и на пайке протянуть можно".

– Понимаешь, Поэт,-обращался он всегда неожиданно.– Живут же люди без тюрьмы, и горя не знают, знают, но совсем другое. Да миллионы сидят, сидели, и будут сидеть. Россия не Россия без лагерей и тюрем. Если бы не лагеря, не было бы Шаламова, Галича, я уже не говорю, о "Записках из мёртвого дома". Да и я совсем не об этом. Это всё абстракция, тем более, сейчас, писателей никто не преследует, тем и хуже для писателей. Ты вот, говорил, что пишешь стихи, я тогда не обратил серьёзного внимания на такую новость, но запомнил. Не обратил внимание, даже на твою погремуху-Поэт, потому что, Поэтов в тюрьмах много, рифмаплётов: люблю, кровать куплю. Но они так за чай курить стишки сочиняют и, чтоб не скучно было, бабам пишут поэмы. А ты, я слушал твои стихи не любитель этой тюремной романтики, и мне это сразу понравилось. И скорее всего поэтому, я и обратился к тебе. Прошло две недели, и между нами стёрлась грань поверхностного общения. И если мы теперь, не пожелаем друг другу приятного аппетита, никто не огорчится и не подумает, а что это он перестал меня замечать, игнорирует, значит… Две недели прошли, две недели назад окончательно нас подружил чай, как в рекламе по ящику.– Поэт слушал Хохла и поражался его наблюдательности.

– Стихи я пишу всю свою сознательную жизнь, с четырнадцати лет. Несколько авторских сборников издал, так голый энтузиазм. А что?

– А прозу раньше не пробовал писать?

– Так несколько рассказов, две неоконченные повести, рукопись одной я потерял. Оставил у одного дворника Вити с Лиговки, когда пришёл забирать тетрадь, оказалось, он куда-то съехал, мне советовали узнать в ЖКХ, но времени на это я не нашёл.

– Вот-вот, я снова повторю, что не ошибся в тебе. Это судьба. Малоизвестный поэт попадает в тюрьму и пишет повесть об обычном человеке. Это отлично! Это прекрасно!– Хохол поднял указательный палец вверх и делал такие движения, будто размахивал пистолетом.

– Я не малоизвестный, я вообще неизвестный,– скромничал Поэт.

– Ну, допустим, известный, но в узких кругах. И что ты подразумеваешь, под известностью? Известность бесплатная и платная. Можно пробежаться голому по метро, тебя какой- нибудь чёрт снимет на камеру, такая известность хуже геморроя. Известность, которая приносит деньги, я думаю, пока тебе не нужна. Ты не сможешь справиться с ней, сопьёшься. Может, к тебе никогда она и не придёт, эта капризная коварная дамочка- известность.

– Спасибо, это бодрит,– прервал Поэт речь Хохла.

– Тебя ж должны отпустить, если не допишешь повесть здесь, на воле сложнее будет, и не то уже. Настроение другое появится в словах. Так что торопись, тюрьма- искусница.– и Поэт торопился, писал каждый день, но на волю хотелось больше, чем писать о жизни, какого-то хохла хрен с ней с этой писаниной.

Иной раз, Хохол превращался в глухонемого, ни с кем в камере не общался. Ходил туда- сюда от туалета до стола. Три шага расстояния мало, но ему хватало. Руки держал за спиной, будто под конвоем, сам себе улыбался и поглядывал на окно, лицо его озарялось вольным светом. На прогулки ходил редко. В туалете тоже долго не засиживался. Чистил зубы перед сном. Никогда не оставлял немытую посуду, единственное, он не ополаскивал кружку после чая. Пацаны в хате курили возле двери, перед решёткой из арматуры. Между решёткой и дверью получалась площадка в меньше метра длинной. Курили по очереди, Хохол не возражал, хотя и курить лёжа на шконке ему больше нравилось.

Он отметил, что курить по одному у входа намного лучше, кислорода больше и вещи бомжатником не воняют. "Я за разумную движуху, главное, чтоб мужикам в кайф было."– К чему он это говорил, Поэт не понимал. Что -то постоянно тревожило Хохла. Люди перед принятием важного решения, обычно ведут себя так, как он жил каждый день. Поэт не понимал, почему он так переживает, вроде бы не за что. За мелкую кражу, много не дают. Дело явно заключалось, не в его статье, и не в камере, и не в тюрьме. Здесь вся жизнь, как один тюремный рассвет…

Глава 2.Вид из окна.

Поэт удивлялся, как в камере, в четырёх стенах, можно секретничать, говорить о своём личном, и чтобы никого не посвящать в свои идеи и мысли. У Хохла это получалось, он говорил о самом сокровенном так легко и свободно, что никто даже внимания не обращал на их разговоры. То за игрой в шахматы, то во время чаепития, и, конечно же, в самое любимое своё время, время рассветов, Хохол рассказывал о себе без предубеждения с такой честностью и готовностью, будто действительно переживал, что Поэт скоро освободится, а он не успеет поведать самого главного. Поэт часто забирался на шконку рядом с Хохлом, Хохол, словно гостеприимный хозяин, освобождал место для Поэта, убирал книжки и прочие свои вещи, усевшись поудобней, спиной к подушке, подушкой к стене, начинали очередную беседу. Диалоги превращались в монологи Хохла, а Поэт с интересом слушал.

– Поэт, ты когда -нибудь думал о самоубийстве? Зуб даю, думал, вы ж творческие люди все с прибабахом.– усмехнулся Хохол.

– Да бывало, даже пробовал несколько раз, но я слишком себя люблю, не смог, струсил.

– И хорошо, что не смог, так бы кто сейчас писал обо мне. Иногда я тоже думаю, что, если ещё один раз попаду в тюрьму, повешусь. Дождусь, пока уснут все сокамерники, сделаю хороший канат из простыни, смажу его мылом и вздёрнусь. Я так думал даже на свободе, ехал в поезде, смотрел в окно и думал. И вот я в пятый раз попадаю в тюрьму. За один год и одиннадцать месяцев. Ты можешь себе представить, меня четыре раза судили, и четыре раза я освобождался. Ладно, если бы я с кем поспорил или стремился попасть в книгу рекордов Гиннесса. Причём, в этой ситуации пока не известно, вложусь ли я в два года, или нет. Каждую ночь я молюсь, читаю "Отче Наш".

– Я тоже верю в Бога,– Поэту хотелось как- то подбодрить Хохла.

– О Боге, мы поговорим потом, ты слушай. Сто пятьдесят восьмая статья УК.РФ, словно жвачка прилипла к моим штанам. Если бы в России рубили конечности, то от меня уже б давно осталось одно туловище. Если убийцы, в особенности серийные, люди с психическими отклонениями, я соглашаюсь, я признаю, что и у меня видимо, тоже начала прогрессировать страшная душевная болезнь. Совершать кражи и ждать чего-то другого, кроме тюрьмы, чем не безумие.– Хохол уважал Поэта за серьёзность, с которой он подошёл к его просьбе, за терпение и внимательность.– Я не могу сам строить свою жизнь. Я не могу с чьей-то помощью налаживать свою жизнь. И вот уже сейчас, я не собираюсь расставаться со своей жизнью. Ничего, бывали мороза и похуже. У меня же первая часть, через тридцатую статью- неоконченное преступление. Хорошо, что ловят по- горячему. Ущерба нет. Авось, снова по- быстрому отскочу. Так я себя успокаиваю, в течение первой недели, когда заезжаю после очередного ареста. После привыкаю, смиряюсь. Начинаю шутить, улыбаться, рассказывать анекдоты и разные байки. Всё, я не хочу уже вешаться, не хочу умирать. Я желаю жить! Начинаю верить, что это в последний раз. Часто вспоминаю слова Миши в Медведково, он получил десять лет строгого режима, и когда провожал меня на волю, сказал: "Пока я буду сидеть, Хохол, ещё десять раз заедет…"-уже пятый. Миша, типун тебе на язык, хотя, причём здесь он, просто я психически не здоров. У меня в голове не укладывается, нет места. Бросаю коробки на самый верх, навожу порядок, несколько дней держится, потом снова все коробки падают. Понимаешь, Поэт, я стал грустным человеком. Очень грустным человеком.

– Ну по тебе не скажешь, особенно когда ты чифирнёшь. Я тебе скажу, что ты из всех нас самый весёлый.

– Это фикция, ширма, как у клоунов, это представление. На самом деле, в моей душе кладбище, для безродных. Пустырь, и только столбики с номерками торчат из земли. Безлюдно и спокойно вокруг. Птицы не поют и не летают, их нет. Сяду на землю, вырву соломинку, суну в рот и сижу. Когда светит солнце, настроение чуть-чуть меняется, не скажу, что в лучшую сторону. Дождь меня больше радует. Оградка! Ура! Появилась оградка!– Поэт, аж, вздрогнул от эмоциональной вспышки Хохла.– Кого-то нашли родственники, кому-то повезло. Исчезает номерок, появляется фамилия, смотрю не моя, ну и пусть, значит, меня ещё не нашли. В моей душе безымянное кладбище. Меня ничего не радует…Может меня в книгу рекордов Гиннесса занесут, или в Красную книгу.