Чтение онлайн

Буран ударил, как артподготовка: перед рассветом. Утром пятнадцатого января равнина была уже белой, придавил мороз. Где-то плохо закрыли баз, кто-то вовсе не загонял овец на ночь, и отара пошла за ветром — это были еще ЧП мелкие. Заносы прервали подвоз — вот что взяло за горло! Без транспортного моста миллионное стадо прожить не могло.

Катаклизм? Природа нарушила правила? Да ерунда, бураны вписаны и в климат, и в долголетнюю практику отгонов. Разве не бураном испытывался, не к нему готовился всей степной службой кадровый чабан? И резервный выпас, где сдувает снег с тонконога, у него бывал нестравлен, и запасная скирда стояла —

можно переждать, не такое видали…

Рации подняли на ноги всех. Писаренко забыл сон. Грешили края и области — расхлебывать выпало полпреду. И шоферам, разрывавшим сугробы. И мученикам-трактористам. И горцам. И райкомам, сельсоветам Калмыкии…

С какими потерями шла та зимовка, сколько было геройства и было ли оно впрямь геройством, а не платежом за шкоду других, — писать можно бы долго, но не про то речь. Весь путаный узел планов, границ, отношений наконец-то был разрублен одной короткой бумагой: территорию вернуть Калмыцкой республике, ставропольские отары продать ей же, основать новые совхозы, ускорить стройку канала, дать законным хозяевам технику, стройматериалы… Оказалось, можно поставить все с головы на ноги — и будет стоять.

Это — присказка. Был уникальный опыт, когда хозяина земли вовсе от нее отставили, — и нету, кончен.

С Черных земель — на чернозем, тут столь откровенной чистоты не встретишь…

Но весь год разгула стихий — год тысяча девятьсот семьдесят второй — я ездил под впечатлением черноземельского эпизода и внушенной им связи: НТР — стихия — право хозяйствовать.

Уж был годок!.. С января над южной степью повис стойкий антициклон. Давил почти сибирский мороз — под тридцать, в вагонах приходилось спать, не раздеваясь. Почва промерзла на метр. Стужа брала сначала хилое — озими позднего сева. Потом добралась и до средних. Мороз злодействовал в молдавских кодрах, сушил сады Украины, из всех донских виноградников пощадил лишь те, что занимали выверенные казаками приречные низины. Но ощутимей всего была потеря трети озимого клина. К марту площадь погибших озимей определялась в десять с половиной миллионов гектаров.

В начале апреля маленьким самолетом я летел от Киева к морю — и ни латочки настоящей, какой ей быть положено, зелени не увидал внизу. В Таврии ярились пыльные бури. На стройке Каховского канала актировались дни: скреперисты ничего не видели и с зажженными фарами.

В Заволжье сушь обрела размеры бедствия. В полях — ни травинки, из многих районов пришлось эвакуировать скот. В селах за Пугачевом привозную питьевую воду делили по семьям ведрами. Лихорадочным темпом взрывая степь, мелиораторы тянули от Волги спасительный канал.

В июле пожелтели и стали ронять лист тополя у Матвеева Кургана. Вода в Дону упала так, что трехпалубные туристские теплоходы не пускали ниже Цимлы.

На какой хлебный сбор можно надеяться? Пошел на Орликов переулок, в Минсельхоз Союза, к Ивану Ивановичу Хорошилову. Зерновик мирового кругозора, деликатнейший, добрый и вместе железный в убеждениях человек, он один искупал для меня все слабости многоэтажного пишущего здания. Донской агроном, потом заместитель министра, долголетний советник нашего посольства в Канаде, узнавший сельское хозяйство Северной Америки так, что первые авторитеты стали видеть в нем равного, ленинский лауреат за внедрение почвозащитной системы на целине, Хорошилов воплощал универсальность знания и разум человека на вышке, какой помнит, что снизу всегда виднее. На штурманском своем посту — он вел главк, нескладно именуемый «Главное

управление зерновых культур и по общим вопросам земледелия», — Иван Иванович ограждал от бюрократических лассо дух и букву мартовского Пленума 1965 года: свобода агрономического маневра, планирование посевов снизу, работа с заглядом вперед. И если площадь под парами к 1970 году возросла до 18 миллионов гектаров, а крупные регионы целины сравнялись с Канадой (обогнав ее!) по сбору зерна со стогектарного поля, то доля вины тут и агронома Хорошилова, человека на своем месте.

В конце мая целина еще сеет, южный хлеб только выходит в трубку, а Иван Иванович уже способен назвать валовой сбор года, причем ошибка не превысит одного-двух миллионов тонн! Конечно, учет состояния хлебов, запасов влаги, предшественников, тьмы других составных, но и интуиция специалиста высшего ранга, неведомо как чувствующего все углы зернового поля в сто тридцать миллионов гектаров… Если в труде управления возможно что-то родственное несказуемому мастерству русака Левши, то к нему относится это умение из весны видеть осень. (Ставлю глаголы в прошедшем времени: достигнув шестидесяти, подписав отчет о самом высоком в истории сборе — год 1973-й, 222,5 миллиона тонн! — Иван Иванович ушел на пенсию. Засел за свою книгу.)

Так вот, в начале июня мне было сказано:

— Не для печати, конечно… Соберем около ста семидесяти миллионов.

Я переспросил. Это он для подъема духа? В пятилетке шестьдесят шестого — семидесятого годов (его же, Ивана Ивановича, данные) собирали в среднем по 167,6 миллиона, а сезоны шли безаварийные. Он всерьез ждет в такую лихую годину десяти миллиардов пудов?

— Помните, сто миллионов гектаров уже пропаровали. Целина свое даст.

Разговор расстроил: и Хорошилов в числе утешителей…

Не только грибов-ягод — зеленой травы не найти было к августу в лесах Большого Подмосковья. Усердно изводимые болота, угар осушения нарушили водный баланс. Торфопредприятия на радостях нагребли хеопсовы пирамиды топлива. А торф самовозгорается. Впрочем, пересохшие подмосковные, мещерские, муромские леса с густой сетью дорог и частоколом заводских труб, со среднерусской неряшливостью к огню не могли не загореться. Другое дело, что очаги пожаров можно было подавить раньше и дешевле.

Занялось под Шатурой и Ореховом-Зуевом. Седьмого августа дым погасил над столицей солнце. Удушливая мгла окутала великий город. Караваны торфа бикфордовыми шнурами тянулись к предместьям. У боров по кольцевой дороге дежурили колонны военных автоцистерн с водой. Город страдал.

В Мещоре, в колхозе «Большевик», верховой лесной пожар в четверть часа смахнул деревню Вековку. В семье Акима Васильевича Горшкова полдня считали погибшей сноху Тамару. Главный зоотехник колхоза, она выводила стадо из кольца огня, не могла дать знать о себе. Полковник, доложивший о полной эвакуации деревни Нармучь, вдруг заметил у самой стены огня черную «Волгу» и старика — он гасил летевшие головни. На злой окрик офицера тот ответил: «Идите к чертям, я здесь родился!» В старике узнали Горшкова.

Долгожданного дождя Гидрометцентр не сумел предсказать даже за день. Вечером 24 августа ливень омывал башни, дубравы, заводские крыши города, а ротации все крутили газетные тиражи с прогнозом на сушь и зной. Синоптикам пришлось печатно извиняться. Дожди помогли сковать огонь, очистили воздух, но до белых мух курились остатки торфяных караванов по берегам Клязьмы, Оки и Гуся.

— Иван Иванович, лечу на целину. Как оно с хлебом?

— Я же говорил. Сто семьдесят миллионов плюс-минус один процент…