Чтение онлайн

Так вот оно что! Значит, мать не была танцовщицей - она была костюмершей или кем-то вроде того... Значит, наврала! Чертова Плюха! Неужели ей нужно было придумывать эту дурацкую байку про танцовщицу мюзик-холла, неужели нельзя было просто сказать сыну, кем она на самом деле работала?! Идиотка! Он так верил, что когда-то она была легкой, хрупкой... красивой! А она всегда была тумбочкой! Неуклюжей вареной сосиской! Гадость какая!!!

Сашка ворошил чуть изогнутые глянцевые листы, отыскивая тот, на котором должен быть тот... Ашот. А, вот она - та фотография! Их четверо: Валя на руках у высокого крупного мужчины - красивая, тонкая, с ослепительной

белозубой улыбкой, и мать, которую обнимал какой-то грузный толстяк под стать ей самой. Его подслеповатые заплывшие глазки плотоядно щурились в объектив, и даже на посеревшей от времени черно-белой фотографии было заметно, что бесформенный нос у этого пузана был красным. Пил, наверное...

– И эта вот туша - мамин демон... который её околдовал! Мой отец...

Сашка изо всех сил шарахнул по фотографиям обоими кулаками. Они рассыпались по полу, и он, шморыгая носом и утирая сопли тыльной стороною ладони, принялся их подбирать. Собрал, положил на стол, убежал к себе в комнату, кинулся на кровать и начал бить ногами и руками по подушкам, по одеялу...

– Предатели! Все предатели, все!!! А мать... дура! Зачем она все придумала, зачем наврала?! Все у неё вранье... а кроме вранья цветочки, да песенки... Этот Вертинский чертов! "Доченьки, доченьки, доченьки мои..." А у самой не доченька, а сынуля. А она - и давай, и давай... только что бантики мне не завязывает! Разве это жизнь, а? Разве жизнь?

Он вскочил и завертелся по комнате, точно его укусили. Потом, задыхаясь, ринулся к окну, распахнул...

– Жизни, жизни в розовом цвете!
– заорал Сашка на всю улицу, перегнувшись через подоконник.
– Ах вы... ах вы все... чертовы куклы!

Он схватил мамин любимый кактус, поднял горшок над головой и, размахнувшись, швырнул его вниз. Послышался глухой стук, закачались ветви березки под окном... и опять стало тихо.

– Вот тебе, вот! Так тебе и надо! И не то ещё будет... ты у меня получишь!

Он и сам не знал, кому были адресованы эти угрозы: маме, кактусу или самому себе... Потому что, выбросив горшок с астрофитумом, почувствовал, что его прямо-таки сейчас разорвет изнутри - так билось в нем что-то и просилось на волю... И в глубине души понимал, что каждый шаг навстречу злу, даже малый, каждая подлость, которую он вытворяет, не только не принесут облегчения... они могут свести с ума. Потому что Сашкино сердце совсем не было злым. Но яд уже проник в кровь, Бодлер заронил семена, которые упали в хорошую почву, удобренную отчаянием и одиночеством, - в душу подростка, не способного ещё ни разобраться в себе, ни владеть собой... Подростка, мечтающего о славе, о подвигах, о красоте и не ведающего, как же к ним подступиться... Паренька, выращенного словно в оранжерее, чьи поступки и мысли теперь более походили на уродливые чахлые черенки, выдранные с корнем и валявшиеся на помойке, чем на гордый распускающийся цветок...

Сашка скоро затих - взрыв протеста отнял все силы. И с гулкой, больной головой стал проваливаться в сон... глубже, глубже... он спал. Спал впервые с того злополучного вечера, когда нездоровая липкая дрема одолела его. И снился ему странный сон - видел он, что летает! Но там, во сне не было больше пухлого Пончика, не был он неуклюжим нелепым подростком... Над лесом, над полем, в тумане едва пробужденного дня летела гордая и дерзкая птица. И только ветер рвался навстречу, а её мощным крыльям все нипочем что им ветер?! Ведь эта птица была любого ветра сильней...

И птицей

этой был Александр. И был он свободен.

Глава 3

ЧЕРНАЯ ТЕНЬ

Лариса Борисовна вернулась довольно поздно очень усталая. Еле дошла: ноги гудели, вены на них вздулись и покраснели. С Валей они распрощались той уж пора было на вокзал, она сегодня же отбывала в Питер на "Красной стреле".

Охая и постанывая негромко, Плюха скинула туфли, с наслаждением надела мягкие тапочки и покачиваясь, как баркас в непогоду, побрела к себе в комнату. Там она вынула из сумки довольно объемистый твердый предмет, завернутый в чистое полотенце, развернула... и в сумрачной комнате тускло сверкнула бронза. То была статуэтка какого-то идола, сидящего в позе лотоса подвернув под себя ноги и сложив руки на груди. Его раскосые узкие глаза в упор глядели на женщину, и на миг ей стало не по себе.

– Что ж, - вздохнула она, - если это сынуле поможет... пускай.

Она сняла с тумбочки свою любимую вазочку из синего хрусталя и статуэтку фарфоровой балерины, застелила её крахмальной кружевной салфеточкой и водрузила идола посередине. Сходила на кухню, принесла блюдечко с молоком и тарелку с печеньем и поставила эти нехитрые дары перед бронзовой статуэткой. Зажгла ароматические тонкие палочки, вставила их в чистый стаканчик, и тотчас терпкий и густой дымок змейками заструился по комнате. Потом она снова вздохнула, немного подумала, сложила просительно руки на груди и жарко молитвенно зашептала.

– Ты... ох, и не знаю как обращаться к тебе... Ты, божочек, нам помоги. Ты сыночке моему помоги, Саше! Сделай так, чтоб его мечты исполнились - я знаю, он много мечтает... И пусть у него головка не болит его так головные боли измучили! И пусть он будет счастливый, пускай живется ему легче, чем мне. Я ведь так намучилась! Да, ты, наверное, все знаешь ты ведь бог! Очень прошу, пожалуйста! А я тебя кормить буду, палочки жечь, маслице вот особое дали мне! Ой, а я про него и забыла...

Она торопливо порылась в сумке и достала маленький пузырек с благовонным маслом. Капнула несколько капель на блюдечко, и всю комнату затопил терпкий запах сандала. От этих непривычных восточных курений и ароматов у Ларисы Борисовны закружилась голова. Она покачнулась, комната перед ней поплыла, стала двоиться, и неуклюже, как-то боком она бухнулась на свою продавленную тахту. Посидела немного... и вроде стало полегче.

– Ну вот, лягушка, допрыгалась!
– в который раз за этот волнительный день вздохнула Лара и стала тереть виски.
– Надо к сыночке заглянуть, кивнула она божку, который пристально глядел на неё со своего пьедестала, как он там? А то уж полдня, глядишь, к нему не ходила - не дело это, так ведь? Не дело!

Она тяжело поднялась и пошлепала к сыну в комнату. Тот спал и хрипло дышал во сне. Даже тихонько постанывал. Она с любовью наклонилась над ним, сдунула с взмокшего лба прилипшую темную прядь...

– Ну вот, заснул ты, Сашуля, и славно! И хорошо... Спасибо Валечке, что сходить к магине мне присоветовала. Это её божочек тебе, сынуля, помог, он, не иначе!

Она оглядела комнату и, щурясь, - в комнате было темно, - приблизилась к подоконнику. Вот отцветающие пеларгонии, вот плющ восковой, аспарагус... Но горшочка с её любимым кактусом не было.

– Эй, дружочек мой, где ты?
– шепнула она, беспомощно шаря руками по подоконнику. И тут только заметила, что окно приоткрыто.
– Как же так? Я же сама его наглухо закрывала!