Чтение онлайн

— Вы очень проницательны, брат Эжен. Такова моя служба. Кто-то должен ее исполнять.

— Вы солдат? — спросил клирик.

— В прошлом. Сейчас я полицейский.

— Значит, вы пришли спросить у меня что-то?

— Скорее попросить вашей помощи. Падре сказал, вы видели химеру в обличии женщины.

— Да, я видел ее.

— Вы могли бы описать внешность этой женщины словами?

— Описать словами? Я никогда не пробовал. Боюсь, что я не смогу.

— Человек способен на гораздо большее, чем кажется возможным. Ведь так,

брат Эжен?

— Да, брат Норман. Но я даже не знаю с чего начать.

— Давайте попробуем начать вместе, — предложил полковник, — Сейчас вы закроете глаза и представите себя в кафе, а я буду спрашивать, что вы видите.

— Это очень необычно, но я согласен.

Брат Эжен закрыл глаза.

— Вы видите кафе, сколько там столиков? — спросил Норман.

— Три.

— За которым из них она сидит?

— Средний.

— Она сидит спиной или лицом к вам?

— Примерно в пол-оборота, правой стороной ко мне.

— На ней платье или брюки?

— Брюки. Темно-бардовые, спортивные. И куртка такая же. И еще у нее на лбу белая повязка с черными письменами.

— Что написано на повязке?

— Не знаю. Какой-то незнакомый мне алфавит, похожий на узоры.

— А какое у нее телосложение? Она худощавая или полная?

— Не то и не другое. Она не очень крупная, но сильная.

— На вид ей больше или меньше тридцати лет?

— Кажется, меньше. Она выглядит молодо.

— Волосы у нее темные или светлые?

— Очень темные, прямые. Она коротко подстрижена. И лицо у нее тоже темное, не как у африканцев, а как у сильно загорелых европейцев. А глаза голубые.

… Для Элис всегда было загадкой, как некоторым удается так ровно загорать… И так красиво, уверенно и гордо двигаться. Подружка Лакомба не имела бы никаких шансов на конкурсе красоты, но в реальной обстановке даже мисс Вселенная смотрелась бы рядом с этой женщиной ходячим недоразумением, бледной жертвой смога, гиподинамии, диеты, ядовитой косметики, высоких каблуков, затянутых поясов и тесных лифчиков…

Элис тоже не носила каблуков, стягивающих поясов и лифчиков, но по трем совершенно другим причинам, а именно: это физически бы ей мешало, ей было жалко на это времени, и, наконец, Норман презрительно называл это «коровьим тюнингом»…

«Ладно, — подумала она, — зависть это неконструктивное чувство. Пора заняться делом. Пассажира сейчас можно брать тепленьким, поскольку он до кончиков ушей погружен в сладкие воспоминания о толково проведенной ночи».

— Мсье Робер Лакомб?

— Да.

— Элис Сюркуф, криминальная полиция, — она махнула удостоверением, — Мы можем поговорить?

— Пожалуйста. А что случилось?

— Может быть, присядем вон в том сквере? Там удобнее, чем посреди улицы.

— Ладно.

Они прошли двадцать шагов и устроились на скамеечке.

— Вы в курсе

происшествия в Люксембургском саду, позапрошлой ночью? — спросила Элис.

— Да, мне рассказывал Андрэ. Но вам я вряд ли буду чем-то полезен.

Она привычно улыбнулась и достала из бокового кармана блокнот:

— Возможно, но, все-таки, я задам несколько вопросов. Имя Пикар вам ничего не говорит?

— Я работал с его фирмой некоторое время. А что?

— Вы работали, а потом, без особых причин, расторгли контракт.

— Да, но это ведь не преступление?

— Конечно. Просто я бы хотела знать причины. Вы поссорились, или нашли другого покупателя, или еще что-нибудь?

— У меня были некоторые личные мотивы отказаться от этого заказа.

Элис кивнула, изобразив на лице понимание:

— Если это что-то интимное, то я, конечно, не настаиваю на ответе, но, быть может, вы хоть в общих чертах поясните этот мотив. Скажем, персональная неприязнь к заказчику или конфликт, связанный с женщиной, или, возможно, религиозные причины.

— Эстетическое неприятие такого заказа, — ответил Робер.

— Эстетическое? — переспросила она.

— Да. Это довольно просто. Когда я вижу «таитянок» великого Гогена на рекламе крема для загара, меня это оскорбляет. Понятно, что такие вещи невозможно запретить, но культурный человек не должен участвовать в подобном свинстве.

— Я понимаю. Но почему тогда вы приняли этот заказ, а не отказались с самого начала?

На этот раз он некоторое время думал, прежде чем ответить:

— Есть вещи, которые начинаешь осознавать лишь постепенно. Не даром многие великие произведения искусства были оценены только через столетия после их создания.

— Скажите, Робер, правильно ли я поняла: вы долго смотрели на эту химеру, на ее фото с разных сторон, делали какие-то наброски, и в какой-то момент поняли, что она — великое произведение искусства, которому не место на рекламных листках?

— Приблизительно, так.

— И вы сразу предложили заказчику расторгнуть контракт?

— Да, конечно.

— Вы как-то мотивировали свое предложение, верно?

— Ну, разумеется, я нашел какие-то причины. Сейчас я уже не помню какие, но директор Пикар счел их достаточно вескими.

— Вот так, сразу?

— Можно сказать, что сразу. Я позвонил ему, а на следующее утро уже были готовы бумаги о разрыве контракта.

Элис нахмурилась и сделала очередную пометку в блокноте. Потом внимательно посмотрела на собеседника:

— Все-таки очень интересно, как вы смогли убедить Пикара выступить инициатором расторжения контракта, в то время, как на самом деле, инициатором были вы.

— Знаете, меня это тоже удивило. Я надеялся, что смогу уладить дело без штрафа, просто вернув задаток, а Пикар даже задаток не потребовал обратно. Думаю, он сам понял, что эту химеру просто недопустимо использовать подобным образом.