Хелен
Шрифт:
– Ты хотел сказать - в тупую башку? Скажи уж, не бойся.
– Не кричи - детей разбудишь.
– Ну и черт с ними!
– Успокойся, Клэр, - взмолился я.
– Возьми себя в руки.
Несколько раз сглотнув, она медленно, с расстановкой произнесла:
– Я ведь не одна это знаю, Блейк. Весь город только это и смакует: как Блейк Эддиман влюбился в дешевую потаскуху, развлекающуюся убийствами.
– Не говори так!
– Ага, проняло, - торжествующе улыбнулась Клэр, упиваясь своим достижением.
– Не по нутру тебе, когда её называют дешевой потаскухой.
– Это ложь!
– Да, разумеется. Бессовестная ложь. Только, кроме тебя, все об этом знают.
– А тебе кто сказал?
– Сам Фрэнк и сказал. Время джентльменов и отважных рыцарей, защищающих дамскую честь, прошло, мой дорогой. Если, конечно, вообще было когда-нибудь. Похоже, теперь вы одерживаете победы лишь для того, чтобы похвастать о них другим женщинам. Да, это так?
– Мне не нравится, что ты говоришь!
– Разумеется. Я твоя жена, Блейк. Мне-то хвастать нечем. Но ты посмотри на себя. Помнишь, как старый Бриско, аризонский миллионер, скончался от сердечного приступа? Он ведь тоже тогда влюбился в эту проститутку... Спроси кого хочешь, если не веришь.
Вот именно тогда мне и пришло в голову, что я больше не способен жить с Клэр, что нашему браку, да и в какой-то мере нам самим - настал конец.
* * *
Когда Хелен вошла в комнату для свиданий, я встал; я всегда вставал при её появлении. И, опять же как всегда, надзирательница поинтересовалась, не стоит ли ей остаться при нашем разговоре.
– Нет, спасибо, - отказался я.
– Я позову вас, если понадобится.
– Она - образцовая узница, мистер Эддиман, - сказала Красотка.
– И замечательная женщина.
Она оставила нас вдвоем, и Хелен приблизилась ко мне. Она не шла, а словно парила. Свободно, легко, раскрепощенно. Лицо её светилось здоровым румянцем, словно она и не сидела взаперти в тюремной келье. Зачесанные назад волосы матово сияли. Я, должно быть, выглядел не столь бодрым и здоровым, потому что Хелен, смерив меня несколько встревоженным взглядом, спросила, спал ли я ночью.
– Нет, в последнее время я почти лишился сна, - брякнул я, взволнованный этим мимолетным проявлением сочувствия. Ведь прежде она в лучшем случае встречала меня с холодным безразличием.
– Зачем вы ввязались в эту историю, Блейк?
– Я не хочу это обсуждать.
– А теперь вам кажется, что вы меня любите.
– Я этого не говорил.
– Да... но это бросается в глаза. Вы изголодались по любви.
– Я не хочу это обсуждать, Хелен, - сказал я.
– Но, если вы мне и вправду хоть чуточку небезразличны, то я тем более обязан вам помочь. Допустим, что будучи закоренелым эгоистом, я думаю только о себе. Тогда с вашей смертью мир для меня перестанет существовать.
– Блейк... О, бедный Блейк.
– Не смей меня жалеть, черт возьми!
– взорвался я.
– Себя лучше пожалей. Но что мне делать? Что мне говорить в суде? Чем больше я брыкаюсь, тем быстрее иду ко дну. Я поговорил
– Занятная личность, - кивнула Хелен.
– Это все, что ты можешь сказать?
– А что мне говорить, Блейк?
– Откройся мне!
– вскричал я.
– Хоть что-то расскажи. Должен же я знать, на чем стою - на зыбучих песках или в трясине? Дай мне хоть какую-то зацепку!
– Какую, Блейк?
– спокойно спросила она.
– Взять, к примеру, твою мать. Ведь за этой жалкой и тщедушной оболочкой таятся горести и беды всего человечества...
– Откуда вы это знаете, Блейк?
– Что именно?
– Что в ней таятся горести и беды всего человечества? Ведь даже участь её бедной и заброшенной дочки была этой женщине безразлична.
– И поэтому ты от неё отказалась?
– Блейк, выражайтесь корректнее. Я от неё вовсе не отказывалась. Вы спросили, её ли дочь перед ней стоит. Она это отрицала.
– Но она - твоя мать?
– Нет.
– Нет - и все, - вздохнул я.
– Только у тебя такие же отпечатки пальцев и такое же родимое пятно, как у её дочери. Но она - не твоя мать. Теперь тебе понятно, почему у меня крыша поехала? Ведь только полный безумец способен не спать ночами, думая о тебе. Вместо того, чтобы твердо сказать себе: да, это не простая проститутка, это шлюха высшего класса, которая подбирает миллионеров и вертит ими, как ей заблагорассудится.
– Скверные слова, Блейк, - произнесла она, без особого, впрочем, гнева или упрека.
– В сердце каждого мужчины есть уголок, которым он втайне ненавидит женщин. Какие же вы все лицемеры! Рассуждаете о добре и зле, правых и виноватых, хотя ровным счетом ничего не понимаете.
– Кто ты?
– гневно спросил я.
– Хелен Пиласки.
– Это ложь! Ты же сама это только что отрицала.
Она пожала плечами.
– Не знаю, как ещё вам ответить, Блейк.
– Ты была знакома с Лемом Бриско, миллионером из Аризоны?
– Разумеется.
– Разумеется, - передразнил я.
– Хелен, ну почему ты не хочешь рассказать мне о себе? Зачем играть в эти идиотские шарады?
– А почему вы считаете, что я должна вам о чем-либо рассказывать, Блейк?
– Потому что в противном случае я не смогу тебя защитить. Ты появилась в Сан-Вердо, как гром среди ясного неба. Вскружила голову куче мужчин, использовала их, а потом вышвыривала прочь, как ненужный хлам. Не считая судьи Ноутона, которого ты убила. Для разнообразия.
– Да, Блейк. Вы несколько драматизируете, но в основном правы.
– Зачем ты приехала в Сан-Вердо?
– Я не могу ответить на этот вопрос, Блейк. Что здесь, что где-либо ещё - все закончилось бы тем же. Я ведь уже много где побывала.
– Где?
– Это не имеет значения, Блейк.
– Ты объяснишь мне, почему убила судью?
– Я не могу.
– Не хочешь, значит.
– Нет-нет, Блейк. Дело не в этом. Просто я мыслю иначе, чем вы. Допустим, я сказала бы, что убила судью Ноутона, потому что он меня раздражал. Или досаждал мне. Это, должно быть, моя вина, но я не в состоянии это объяснить.