Харон
Шрифт:
За неимением молоточка, Сергей Сергеевич постучал карандашом по стакану, призывая коллег к тишине и временному прекращению прений.
– В силу всего сказанного выше я взял на себя смелость собрать всех вас, чтобы заняться решением этих насущных и неотложных проблем, - закончил он.
Процедура избрания председателя конгресса пролетела со скоростью пули. Амбиции амбициями, но каждый из собравшихся понимал, что Юдин если не лучший из собравшегося цвета медицины, то встать с ним вровень могут лишь два-три человека. Объективные заслуги не оставляли иного выбора.
А затем взорвалась
В одном из ближних рядов поднялся немолодой уже человек со снежно-белыми волосами и рукой на перевязи, на его мундире скромно сверкал эмалью орден Пресвятой Богородицы – высшая награда, которой мог удостоиться врач. Даже со стороны, под большим углом, Поволоцкий узнал Исаака Соломоновича Жорова.
[И.С.Жоров – отец советской анестезиологии. В реальности был личностью поистине удивительной. Например, в 1953 году он открыто выступил с осуждением «дела врачей»]
Седой медик вежливо поднял здоровую руку, привлекая к себе внимание, и, дождавшись тишины, осведомился у Вишневского, до этого момента, сидевшего с выражением олимпийского спокойствия на лице:
– Александр Александрович, хотелось бы услышать ваше мнение относительно методов обезболивания, допустимых для применения в войсковом районе. Заранее благодарен.
Закончив короткое выступление, Жоров обозначил поклон в сторону Юдина и опустился на место. В аудитории наступила полная тишина. Даже самый молодой и неискушенный медик прекрасно понимал, что безобидный на первый взгляд вопрос являлся открыто брошенной перчаткой и прямой провокацией, призванной проверить дееспособность конгресса. Чем Юдин сумел обеспечить лояльность Вишневского и его участие в собрании – оставалось тайной, но вряд ли даже «Богоравный» мог перековать склочный характер «знахаря».
– По моему мнению, в войсковом районе местное обезболивание является незаменимым, - так же вежливо, почти задушевно ответил Вишневский.
Сделав небольшую паузу, он не спеша отпил глоток воды из стакана. Собственно говоря, сенсация уже произошла - «людоедский доктор» назвал свою методику просто «незаменимой» вместо привычного и обязательного «идеальной», это граничило с чудом. Но все ожидали неизбежного продолжения - корриды, ради которой стоило оставить все текущие дела и даже уехать с фронта.
– Однако, - Вишневский аккуратно поставил стакан.
– Врач обязан дифференцировать используемый метод обезболивания в зависимости от состояния раненого, собственного опыта и санитарно-тактической обстановки.
Юдин с благожелательной улыбкой кивал, словно соглашаясь с каждым словом. Хотя этот момент был ожидаем, и процедура расписана заранее, Поволоцкий вцепился в собственную бороду, затаив дыхание. Казалось, случись здесь и сейчас муха, ее жужжание прогремит в молчащей аудитории подобно трубе Иерихона.
– Вообще же из всех современных методов обезболивания в войсковом районе не найдут себе применения разве что спинномозговое, да внутривенное барбитуратное, - закончил мысль Вишневский, безмятежно взирая на Жорова. – Первое противопоказано при шоке, второе слишком сложно в дозировке для раненых.
Автор «Неингаляционных наркозов в хирургии», крупнейший специалист России по барбитурантным наркозам, кивнул, словно засчитывая попадание в фехтовальном
– Благодарю за исчерпывающий ответ, - произнес Исаак Соломонович. Немного подумал и решительно сказал. – Значит, будем работать.
Гром аплодисментов вознесся к сводам высокого потолка. Момент был исторический, из тех, о которых вспоминают спустя десятилетия. Поволоцкий откинулся на твердую, холодную скамью, украдкой вытирая со лба пот. До последнего момента он был не уверен в успехе затеи, ожидал подвоха, ошибки. Что угодно – мимоходом ущемленное самолюбие, неудачная фраза, даже случайное слово могли превратить съезд медиков в базарную склоку с нулевой пользой. Самый больной вопрос ночной дискуссии - сведение позиции по обезболиванию, во время которого охрипли все трое - стоил затраченного времени. Вишневский не удержался от ответного выпада насчет внутривенного барбитуратного, но он не был бы Вишневским, если бы удержался.
– А теперь я прошу раздать рабочие материалы, - будничным тоном скомандовал Юдин, и несколько доселе незаметных студентов пошли по рядам, раздавая каждому папки с бумагами. – Начнем.
И начали. Шумели, размахивали руками, рисовали на грифельных досках и тут же стирали нарисованное. Пришел повар, позвал всех к столу. Немного погодя позвал еще раз. Произнес что-то вроде «как дети малые», и через полчаса цвет российской хирургии перекусывал горячими бутербродами, не отрываясь от дискуссии.
– Однако, - резюмировал Жоров около десяти вечера.
– Я себя почувствовал лет на двадцать моложе. Со студенческих времен так не спорил. А догадался ли кто-нибудь записать все это?..
На следующее утро мэтры собрались, невыспавшиеся, но с пухнувшими от записей блокнотами, и разговор пошел менее шумно и более организованно.
Конгресс заработал.
* * *
– Ну, что же, - хрипловато произнес Крамневский. – Вот и пришло время…
Весь экипаж собрался на галерее-переходе, перекинутой поперек док-камеры от борта к борту, почти под самым защитным навесом. Широкий трап, ведущий к рубке, был поднят и закреплен.
– Пришло… - эхом отозвался Шафран.
Минувшим утром «Бурлак» обогнул оконечность южноамериканского материка, а имперское соединение ВМФ передало эскортные обязанности силам Конфедерации, с доком остались только суда обеспечения. Американские корабли и дирижабли ПВО рассредоточились, готовые прикрыть док от любой опасности, неважно, откуда она придет. Конечно, от полноценной воздушной атаки прикрытие защитить не могло, но выловить одинокого рейдера-подводника или отбиться от самолета-охотника в свободном патруле – такая задача была вполне ему по силам. Но, конечно, главной защитой маленького конвоя оставались не пушки, ракеты и глубинные бомбы эскорта, а тайна. Даже американские коллеги не знали об истинной цели «Пионера», они предполагали, что в самоходном доке покоится секретный «пират» для атаки особо важных целей.