Харон
Шрифт:
– Понимаю. Того и опасался. Но что поделать – война, - с почти философским смирением отозвался «знахарь».
– Есть одна идея, - Александр заметил, как Вишневский косится на свой операционный стол и сразу перешел к делу.
– Говорите, - собеседник чуть напрягся, словно охотничий пес принявший стойку. – Хотя нет… - Вишневский на мгновение задумался. – Сейчас займусь следующим, потом сделаю перерыв. Идите в школу, первый этаж, кабинет одиннадцать. Ждите там.
Он упругим плавным движением поднялся с дивана и, похоже, немедленно забыл об Александре.
Поволоцкий вздохнул
На деле «кабинет» правильнее было бы назвать аудиторией. На стенах висели географические карты, которые забыли снять сразу, да так и оставили. Под потолком на тонких нитках болтались миниатюрные макеты планет солнечной системы, когда кто-нибудь открывал дверь, поток воздуха начинал раскачивать маленькие разноцветные сферы. Большой зал освободили от лишней мебели, разгородили с помощью ширм на отдельные секции и приспособили под жилье для медперсонала. Присев на койку в «пенале», занятом Вишневским, Поволоцкий лишь покрутил головой. Если ведущие работники живут в таких условиях, значит, госпиталь постоянно работает в очень жестком режиме, помещения заполнены ранеными и инвентарем. А ведь активные боевые действия вроде бы не ведутся…
Нос приятно защекотал запах каши с мясом. В желудке засосало, Александр вспомнил, что уже почти сутки ничего не ел. Пятнадцать лет назад сутки голода ощущались как занимательное приключение, а пять – как терпимое неудобство. Теперь вынужденный пост – неудобство не терпимое, а весьма тягостное. Какое-то время он боролся с искушением пойти поискать столовую, чтобы воззвать к медицинской солидарности, но пришел Вишневский.
– Сидите, - все так же кратко попросил, почти приказал он вскочившему, было, Поволоцкому. – Я постою. Говорите, времени мало.
– Проблема не в том, что не хватает хирургов, но и в том, что мы плохо организуем то, что есть, - четко и по сути сказал батальонный хирург.
– Спасибо, «Начала...» Пирогова я более или менее помню.
– В двадцать первом году Оппель написал статью, посвященную проблеме оказания помощи при катастрофе в подводном городе, с множеством пострадавших за раз, - Поволоцкий достал из кармана листок, на который выписал цитату, найденную Юдиным в своей обширнейшей библиотеке, и с выражением прочитал. – «Вся зона эвакуации должна превратиться в гигантский госпиталь, где каждому пострадавшему будет оказана помощь по единому шаблону, в том месте и в таком объеме, которые обеспечат наилучшее использование медицинских сил и средств для возвращения к нормальной жизни и работе наибольшего количества пострадавших».
– Оппель? – едва ли не с презрением отозвался Вишневский. – Он занимался не военной хирургией, а проблемами подводных работ. Где вода, а где война? Молодой человек, вы тратите мое время впустую.
– Все так, - не смутился Александр, именно этого возражения он ждал.
– Но Оппель единственный человек, который в двадцатом веке задался вопросом - что делать с тысячами единовременно пострадавших, которых негде будет разместить. И дал ответ - не противопоставлять лечение и эвакуацию, а сочетать их.
– Утопия, - отрезал Вишневский.
– Для этого нужно превратить
Поволоцкий подавил улыбку. То, что «знахарь» ответит именно так, Юдин предсказал почти дословно. Заклятые враги прекрасно изучили образ мышления друг друга.
– Так давайте превратим. Большая часть врачей, которые сейчас пытаются лечить раненых, схватятся обеими руками и всеми зубами за хорошее единое руководство по военно-полевой хирургии.
– Так что же вы ко мне приехали? Делайте, а мое место у раненых, - с этими словами Вишневский уже с нескрываемым нетерпением посмотрел на занавеску, заменяющую дверь в его закутке.
– Ваше место там, где вы принесете наибольшую пользу родине. А таковую вы принесете, составляя руководство и обучая хирургов.
– Кто вы такой, чтобы мне указывать? Что вы вообще видели на этой войне?
– Барнумбург, первый штурм, - с достоинством ответил Поволоцкий.
Вишневский помолчал, кривя губы в непонятной гримасе.
– Моя честь хирурга не позволяет покинуть… - «знахарь» красноречивым жестом обозначил все пространство вокруг. – Извините, - чуть более доброжелательно добавил он.
– Вы ставите свою честь выше пользы родине, - жестко произнес Александр, глядя прямо в уставшие, воспаленные глаза коллеги, Вишневский буквально вскинулся на месте, но батальонный хирург продолжал, не давая тому вставить слово.
– Однажды Диоген заметил родосских юношей в богатых одеяниях. Он сказал: «Это спесь». Потом он увидел спартанцев в поношенной, рваной одежде и сказал: «Это тоже спесь, но иного рода». История в точности про вас. Вы как тот спартанец в лохмотьях.
Вишневский склонил голову на бок, став похожим на старого мудрого филина. Против ожиданий, он не разразился гневной отповедью, слова будто замерли, балансируя на кончике его языка.
– И много вас там таких, готовящихся работать? – внезапно спросил «знахарь».
– Пока двое, считая меня, - честно ответил Поволоцкий.
– И кто же второй? – вопросил Вишневский, вновь теряя интерес к беседе, скорее для порядка.
Этого момента Поволоцкий ждал и готовился к нему, оттачивая каждое слово, мельчайшие оттенки интонации.
– Один знаменитый московский хирург, - произнес он с кажущимся безразличием.
– Что?! – возопил Вишневский и мгновенно умолк, словно схватил сам себя за горло, задушив возглас. Вот теперь его действительно проняло. Хирург быстро и нервно заходил по клетушке, поджав губы и щелкая пальцами, словно играя на кастаньетах. Затем остановился, так же внезапно, как сорвался с места.
– И вы полагаете, один знаменитый московский хирург станет работать с людоедским доктором, - ядом, которым Вишневский приправил эту недлинную фразу, можно было отравить целый полк «семерок», а может быть и дивизию.
– Он будет.
– Уверены?
– Знаю.
– Ага… Значит, вы парламентер? – в голосе «людоедского доктора» проскользнуло уже неприкрытое уважение.
– Да.
На лице Вишневского отразилось искреннее страдание. Он посмотрел в сторону операционной.