H2o
Шрифт:
Внезапно вишневый автомобиль впереди остановился, и Анна лихорадочно затормозила, едва не ткнувшись в его бампер. Прошла минута, затем другая — движение не возобновлялось, шумел мотор, пожирая драгоценное горючее на холостом ходу. Выключить двигатель Анна не решалась, поток машин мог встрепенуться в любое мгновение. Четыре минуты… шесть… Над капотом автомобиля внешнего ряда виднелась полоска моря и кусок скалы: кажется, поворот на объездную. Н-да, а мы надеялись, что за городом станет легче… Уже десять минут. Хватит.
Резко повернула ключ зажигания и распахнула дверцу, едва не задев соседнюю машину. Выбралась наружу и, встав на цыпочки, вгляделась вперед. Здесь не было далекой
Из большинства автомобилей уже повысыпали люди, все нервно переговаривались, что-то предполагали и предлагали друг другу; многие, насколько можно было судить по отдельным репликам и поначалу броуновскому, но постепенно упорядочивающемуся движению, склонялись к тому, чтобы вернуться в город, недалеко ведь отъехали. Наверное, еще больше оставалось тех, кто, несмотря на истовый зуд куда-то двигаться и что-то предпринимать, все же не решались бросить транспорт, но их было хуже видно. Так или иначе, нам не по пути ни с теми, ни с другими.
Пятнадцать километров по объездной, прикидывала Анна. И еще, наверное, пару километров от шоссе до поселка. Далеко. Не дойти.
Зато напрямик, вдоль берега, не больше трех. По земле санатория. Закрытой, запретной, охраняемой территории.
Какое это имеет значение?
Она заперла дверцу автомобиля, усмехнувшись очевидной бессмысленности этого ритуала. Протиснулась между тесными бамперами машин первого ряда и пошла по обочине, так быстро, насколько позволял уже вполне стройный, не хуже автомобильного, поток людей, движущийся навстречу. А у нас неплохо получается идти вразрез. Но недолго: шоссе заворачивало на объезд, а нам сегодня прямо. Оставляя за спиной мельтешащую муравьиную трассу, а море — по правую руку; вперед по скалистому склону, с которого ветры сдули, к счастью, слишком глубокий снег. И сегодня мы, слава богу, не на каблуках, а в ботинках на удобной тракторной подошве.
И накатило острое, щемящее, давным-давно не испытанное, но знакомое, знакомое… Когда идешь напрямик по снежному простору, где еще никто не протоптал до нас тропу. Когда единственное, что указывает направление — внутренний компас, стремление к никем не указанной цели, страстное желание дойти туда, куда никому даже не приходило в голову свернуть. И совершенно неважно, что осталось там, позади, что пришлось бросить, а то и разрушить собственными руками. Никаких сомнений, никаких советов или запретов. Морозный ветер в лицо. Свобода.
Мы успели позабыть, как она прекрасна. Мы слишком долго жили без нее, и ничего, вроде бы справлялись. Можно провести несколько часов в прокуренной до подвешенного топора комнате, уверяя себя поначалу, что здесь вполне сносно дышать, а затем и вовсе забыть об этом, переключившись на чуть менее глобальные проблемы и дела. И все будет нормально. Пока не распахнешь дверь, не выйдешь на свежий воздух.
Подошвы скользили по слегка присыпанным снежком обледенелым скалам. Море изгибалось справа внизу колоссальной стальной чашей. Отсюда и до самого санатория скалы падали вниз вертикальными, кое-где ступенчатыми обрывами, и Виктору не удалось прилепить к их подножию ни одного комбината с граненой крышей.
А решетку Анна заметила поздно. Хотя, казалось бы: километры чугунного частокола двух-с-половиной-метровой высоты, с острыми пиками на концах прутьев, ничем не замаскированные, такие контрастные на снежно-белой равнине. Нет, не видела до последнего, словно это противоестественное, противосвободное сооружение попадало на слепое пятно глаза, блокировалось
Заметила уже совсем близко, в упор. Остановилась. Протянула руки и коснулась кончиками пальцев стылого, прихватывающего на морозе металла. Да, разумеется, ограда, решетка, конечно же, мы знали, что она здесь есть. Попробуем двинуться вдоль, поискать какой-нибудь пролом, изъян, дыру, щель, сквозь которую можно будет просочиться…
И внезапно она повернула голову — будто ее рванули в ту сторону петлей лассо или аркана. Странноватое ощущение для человека, только что упивавшегося свободой.
По ту сторону решетки стояла девочка в длинной шубке и круглой шапочке с опушкой. Молча смотрела темными, без единой искорки, громадными глазами.
— Ко мне редко приходят, — сказала девочка. — Сюда трудно войти, поэтому я встречаю. Почти всегда. Разве неправильно?
— Правильно, — машинально согласилась Анна.
Неправильно было что-то другое. Пускай она встречала нас, откуда-то зная о нашем решении, принятом не больше четверти часа назад; что-то еще. И даже чугунные прутья, неуловимым движением раздвинутые в стороны, словно вьетнамская занавеска — они могли быть погнуты и раньше, просто мы не заметили, последнее время мы много чего не замечаем. А впрочем, какая разница? Неправильным было все.
— Как тебя зовут?
— Ильма.
Медсестра называла ее каким-то другим именем, попроще; но Анна уже и не удивилась. Здесь и сейчас — можно увидеть собственными глазами, пощупать рукой, вдохнуть запах — распадалась, расковывалась цепь, совсем недавно казавшаяся вечной и непобедимой. Все неправильно, а значит, все возможно. Наконец-то. Мы давно перестали верить, что так когда-нибудь будет.
Они шли вверх по склону, безо всякой дороги или тропы. Начали попадаться первые вековые сосны, пока еще прямые, как мачты гигантского корабля, плывущего над поразительно огромным морем — никогда раньше Анна не видела такого широкого горизонта. Сквозь облака пробилось солнце, его лучи падали вниз отвесной решеткой, светлой, прозрачной, не посягающей ни на чью свободу. Море набрало насыщенного сине-стального оттенка, на котором контрастно вспыхнули слепящие, невыносимые для глаз серебряные искры.
— Будет весна, — сказала Ильма. — Люди уже привыкли, что можно и без нее. Но она будет. Сегодня.
— Откуда ты все знаешь?
— Люди всегда удивляются. Поэтому я обычно не говорю. Но ты же не такая, я вижу. Тебе можно. Ты поймешь.
Анна улыбнулась:
— Тогда расскажи что-нибудь еще. Как там наши птенцы?
— Вот.
Анна проследила за жестом тонкой, даже в рукаве шубки, девичьей руки. С нижней ветки сосны упал, рассыпаясь на лету, комочек снега. Они были там, на ветке — двое взъерошенных, орущих, подпрыгивали на спичечных ножках, трепыхали уже совсем широкими, оперенными крыльями. Но они же еще маленькие. И в такой мороз.
— Холодно, — пробормотала она.
— Они хотели, — сказала Ильма застенчиво, будто оправдывалась за совершенную шалость. — Весна же.
— Ты уверена?
Девочка засмеялась, как если бы услышала хорошую, добрую шутку. Так странно слышать, как она смеется, звонко и чисто, словно россыпь молоточков музыкальной шкатулки. Немножко разрумянившись на морозе, она совершенно не выглядела больной, обреченной. Юное веселое дитя, не знакомое с человеческой логикой и правилами. Здесь, под соснами, длинными языками лежал глубокий снег, Анна то и дело проваливалась по щиколотку, по колено — а Ильма шла стремительно, летяще, и колкий наст даже и не думал проламываться под ее легкими ногами.