Гусляр-2000
Шрифт:
– А мы с тобой?
– А мы с тобой – школьные романтики.
Стрельба на площади утихла, но спокойствие не вернулось.
Снова пробежал мальчишка с предупреждающим криком.
Издали, из центра города, шло нечто грозное.
Уже видна была черная стена людей, перекрывшая всю улицу. Над толпой реяли красные флаги.
– Коммунисты идут! – закричала Ванда Казимировна и потащила домой Никитку Савича.
Другие жены, которые, как правило, оказались втрое старше своих мужей, тоже поволокли их с площади. Но Грубин и Удаловы
Все ближе подходила колонна. Над ней реяли стяги. Из глоток вырывался Гимн Советского Союза.
Все эти люди были как на подбор семидесятилетние, крепкие, седые мускулистые старики и старухи. Те, кто с портретами Сталина, – постарше, а те, кто с портретами Ленина, – чуть помоложе.
И разновозрастное разрозненное население Великого Гусляра понимало, что настал миг прозрения.
Колонна коммунистов ступила на площадь.
Удалов узнавал среди этих суровых и неподкупных людей своих сверстников из стройуправления, из бывшего райкома комсомола и горкома партии, узнавал пенсионеров городского и даже областного значения, но самое удивительное, что и Максимка узнавал и показывал отцу своих сверстников и даже младших товарищей по речному техникуму. Сейчас все они пребывали в расцвете старческих сил и были едины в суровости – пришел их час! В мире мальчишек и юнцов они хозяева!
– Срочно! – проговорил Грубин. – Срочно домой! Надо сказать Минцу.
– Правильно! – Удалов первым помчался к дому. Грубин с сыном – за ним.
По мере того как они приближались к дому, бег Грубина терял уверенность, ноги все более заплетались, а перед воротами юноша и вовсе остановился.
– Что случилось? – спросил Удалов.
– Понимаете, ребята, – сказал Саша, – вы сейчас только не удивляйтесь... Я совсем забыл... Может быть, положение наше не такое уж и хорошее...
Удалову чудилось, что шаги колонны коммунистов уже настигают его, как какого-то распутника – шаги Командора.
– А что с дядей Левой? – догадался спросить Максимка.
– Сейчас увидишь.
Грубин открыл дверь.
В тот момент, когда решалась судьба демократии в Великом Гусляре, обнаружилось, что попавший под каток собственного эксперимента Минц превратился в пятилетнего карапуза, довольного собой, доедающего остатки килограммового торта, который сам Минц купил на той неделе к приезду своего кузена из Монтевидео, да забыл в морозилке.
Толстый мальчик хрустел замороженным тортом, когда в комнату ворвались юные соседи.
– Лев Христофорович! – крикнул с порога Грубин. – Эксперимент надо отменить.
Лев Христофорович отлично узнал соседей и, несмотря на столь нежный возраст, отдавал себе отчет в происходящем, но ответил решительно:
– Нет, нет и еще раз нет!
– Почему же, Лев Христофорович?
– Почему, дядя Лева? – взмолился Максимка.
– Потому что торт очень вкусный, – ответил гений.
И Минц продолжил вгрызаться в торт.
За
Удалов кинулся к окну, потом метнулся обратно, подхватил мальчика Минца, который все хрустел ледяным тортом, поднес к окну и прикрикнул на него:
– Любуйся, что ты наделал!
По Пушкинской шел небольшой – шесть в ряд, три ряда – патруль усатых седовласых ветеранов. Каждый нес по красному флагу. Перед некоторыми воротами они останавливались, вешали на ворота красное знамя и рисовали красную звезду. Перед другими домами они флагов не вешали, зато ставили на воротах черный крест.
– Скоро, – сказал Удалов, – начнется красный террор. Вы этого хотели?
– До ночи много времени, – капризничал Минц. – Когда торт доем, тогда поговорим.
Малыш попытался вырваться и вернуться к торту, но Удалов не отпускал его.
– Расколдовывай город! – кричал он на Минца. – С меня хватит!
Неизвестно, чем кончилась бы борьба между обжорой Левочкой и его соседями, но тут в комнату вошли две грузные пожилые женщины.
– А ну по домам! – приказали они своим мужьям.
И после короткой схватки на сцене остались лишь Грубин с Минцем.
– Видишь, – сказал Грубин, – для этих мальчишек достаточно старых жен. А для нашего города достаточно старых ветеранов.
– Откуда их столько? – спросил мальчик, все еще обкусывая торт.
– В сердцах сидели, в душах, – сказал Грубин.
Минц оторвался на секунду от торта и сказал:
– Послушай, Саша, давай уйдем с тобой отсюда! В лес, в Вологду. Ты меня в детский сад сдашь, и я буду каждый день добавку компота получать.
Грубин смотрел в окно. На дом № 16 флаг не повесили. Зато на воротах поставили крест.
Правда, красный флаг высунулся из открытого окна второго этажа – его вывесил пенсионер Ложкин.
– Когда на ликвидацию придете, – крикнул он старикам, – сначала ко мне постучите. Я вас по нужным квартирам проведу.
– Спасибо, товарищ! – отозвались с улицы.
– Ну теперь вы поняли, что тортов больше не будет? – спросил Грубин у маленького профессора.
За окном послышался шум мотора. Грубин снова выглянул наружу.
На этот раз он был искренне изумлен, потому что на улицу въехал и теперь тормозил перед его домом старый – времен Первой мировой войны – броневик. Броневик остановился и повернул в сторону окон Минца башенку с пулеметом.
С помощью товарищей на броневик взобрался ветеран с бородкой клинышком.
– Друзья! – закричал он. – Соратники! Ни для кого не секрет, товарищи, где свили гнездо наймиты запада, масоны и демократы всех мастей! Один раз им удалось развалить Советский Союз! Во второй раз мы сами их развалим.
Ветеран упал с броневика, потому что был очень стар. Но башня броневика пришла в движение и со зловещим скрипом принялась поворачиваться в сторону дома № 16.
Этот звук мгновенно развеял детские настроения профессора Минца.