Гусляр-2000
Шрифт:
– Это что же такое? – удивился писатель. – Получается, что вы надеваете оковы на мое вдохновение? Ну, это так не пойдет! Я в ПЕН-клуб буду жаловаться!
Но форточку он раскрыл, и привидения потянулись наружу.
– Ну, так получше, – сказал Минц.
Петро окинул взглядом комнату и произнес:
– Да, курить мне надо меньше. Туманно становится.
– Или дурак, или притворяется, – прошептал себе под нос Минц, и все сделали вид, что этого отчетливого шепота не слышали.
– Я же честный, но бедный писатель, даже на
– Они же безвредные! – пискнула из коридора Дашенька.
Петро обернулся, увидел жену, прищурился и гаркнул:
– Мечи ленч на стол! – А обратившись к Минцу с Удаловым, он спросил: – Еще вопросы есть? А то я пойду. Надо силы поддерживать. А вы заходите, не стесняйтесь.
По улице они брели удрученные, пронзили насквозь полосатого василиска, обошли разбитую летающую тарелочку. Они молчали и мыслили – раз уж это им было свойственно.
«Сила воображения? – думал Минц. – Но почему тогда у других писателей так не получается? Ну творят себе, воображают, и хоть бы что! Ты только представь себе – по Петербургу летают Носы или бегают Раскольниковы с топорами!»
– Здесь имеет место быть взаимодействие, – сказал Удалов. – Так совпало. Гусиное перо, ленч, бумага, забота женщины и, главное, специфика творчества.
– Без предела, – согласился Минц. – Разнузданное воображение.
– Неужели мы бессильны? – спросил Удалов.
– Будем думать, – ответил Минц.
Они вошли в свой двор.
– Может, его отправить на Канарские острова? – спросил Удалов. – Соберемся всем городом, купим ему путевку. А там, на Канарах, ко всему привыкли.
– И что же мы так устроены! – вдруг возмутился Минц. – Как нам чего не годится, сразу за границу! А потом их же будем упрекать, почему нечисть развели? Нет, сами породили, сами...
– И убьем? – подсказал Корнелий.
– Кто сказал о смерти? – И с этими словами Минц скрылся за дверью своей квартиры.
А вместо него из двери выпорхнул крупный птеродактиль, и Удалов присел на цыпочки, хоть и понимал умом, что птеродактили в Гусляре пока не водятся.
Назавтра Минц к соседу не зашел. Удалов же, подойдя к окну, увидел, что Минц спешит по улице прочь от дома.
За ним гнался неандерталец с дубинкой.
А еще через полчаса к Удалову стала стекаться информация о движении и действиях профессора. Не зря же Удалов прожил в Гусляре всю свою жизнь. Не хочешь, а будешь знать все о соседях и знакомцах.
Сначала невестка пришла с рынка и сказала, что видела Минца выходящим из городской библиотеки со стопкой книг под мышкой.
Потом Ксения рассказала, что Минц посетил комиссионку, а заглянувшая к Ксении Гаврилова добавила, что Минц вышел из комиссионки, купив там несколько старых платьев, веер из страусиных перьев и зонтик парасоль.
Наибольшее удивление Удалова вызвала информация о визите Льва Христофоровича в магазин «Иная юдоль», где продавались
Все это Минц оттащил в дом Поганкина. И просидел у Поганкина до самого вечера.
Удалов в очередной раз подошел к окну, когда Минц возвращался домой.
Вид у Минца был усталый, но довольный.
Как у человека, только что завершившего выполнение нелегкого, но обязательного долга чести.
Удалов выглянул в окошко и спросил нарочито обыкновенным и вовсе не обиженным голосом:
– Как успехи, коллега?
Тут Минца скрыла от взоров Удалова стая гигантских вампиров, промчавшихся над улицей.
Потом Минц возник вновь.
– Дело пойдет на лад, – сказал он.
– В каком смысле?
– Рано обещать, – ответил Минц.
На следующее утро в городе полегчало.
Частота появления чудовищ сошла почти на нет.
Люди выходили из домов, вдыхали свежий воздух, щурились от детской радости и понимали, что дождик снова идет для них, солнце светит для человечества и ветер завывает для людей, а не для привидений.
И вот над опустевшей улицей пролетело, вернее, медленно и торжественно проплыло нечто сказочно красивое, как пирожное безе или клубничный мусс.
Почуяв неладное, Удалов кинулся вниз.
Он ворвался в комнату профессора и с порога спросил:
– Ты что сделал, Лев Христофорович?
– Как всегда. Средство придумал.
– Ну говори, говори! – Удалов переминался на пороге, не входил, потому что еще не завтракал, но и уйти не мог.
– Сам догадаешься, – загадочно улыбнулся профессор.
Удалов обиделся и собрался уходить. Минц его не видел. Он брился бритвой «Жиллетт» и гляделся в зеркало.
Вскоре Удалов пошел на улицу.
Драконов там не наблюдалось.
Город был тих, благостен, дети резвились в песочницах и бегали по скверу.
Вдруг они прервали свои игры и испуганно замолчали.
По дорожке сквера бежала незнакомая Удалову красивая молодая женщина в чуть-чуть разорванном длинном белом платье. На ее лице застыло изображение тревоги и душевной боли.
Удалов посторонился.
Проходя мимо дома, в котором обитал писатель Петро Поганини, Удалов остановился и поглядел наверх. Из окон не выскакивали птеродактили и пришельцы. Но доносилось женское пение. Дарья Гофф напевала романс Алябьева.
Что происходит?
Неожиданно сквозь стену дома просочилась черноволосая женщина средних лет, упитанная, но несчастная. Она прижимала к глазам батистовый платочек. За ней показался мужчина военной выправки, но в костюме для верховой езды второй половины прошлого века. Мужчина протягивал руки к женщине.
Не доходя до женщины нескольких шагов, мужчина передумал ее останавливать и замер, скрестив руки на груди. Женщина же продолжала свой путь.
Удалов не стал досматривать тревожную сцену. Ему захотелось домой.