Грусть белых ночей
Шрифт:
Был Виктор, она любила его. Может, даже любит. Но он далеко, он женат. Разве Стася не звала меня, зная, что Виктор придет? А я позорно сбежал, потом обидел ее...
В конце концов, все это глупости. Я люблю Стасю и ничего не могу с собой поделать. Если я с ней, мне радостно. Когда иду, сижу, разговариваю с ней, то весь во власти возбуждения, приподнятости. Ни с какой другой девушкой ничего подобного у меня не было. Так почему я бегу от Стаси? Раз в месяц виделись в прошлом году, а теперь еще реже...
Несмотря
Что я ей скажу? Что меня увольняют с работы. Подаст на прощанье руку, пожелает счастливой дороги. Нет, прощаться не надо...
Назавтра я был в лесхозе. Пикулик прямо-таки удивил меня: ласковый, общительный. Дал прочесть материал, подготовленный комиссией. Бумажка, из-за которой эта комиссия была создана, испещрена резолюциями министра, начальника отдела министерства, начальника областного управления. Закрутил Гаркуша машину...
— Подай заявление об увольнении, — сказал Пикулик. — Так будет лучше. Не обижайся, демократию с лесниками придумал ты сам.
Из Микацевичей до станции, как и тогда, в конце лета, я прошел бором. Посмотрел на Стасин домик. Светится занавешенное окно. К крыльцу прижался куст сирени, шелестит темными ветвями груша.
Дома я сложил вещи в чемодан, написал заявление в управление. Доказывал, что от ответственности не уклоняюсь, но линию — повышение роли лесника — считаю правильной. Выводы комиссии насчет панибратства с подчиненными опровергать не хотелось...
Что ж, прощай, Маховец! Через неделю или раньше пришлют приказ по управлению, и я уеду.
Заметного следа я здесь не оставил, никто по мне скучать не будет. А я могу двинуться куда захочу. Хоть в тайгу...
Был выходной день, я слушал радио, читал. Вечером пришел фельдшер Шпак.
— Где ты пропадаешь? — спросил он. — Приходил вчера, позавчера...
О моих делах Шпак в основном знает. В Маховце все знают друг о друге.
— Уезжаю, — сказал я. — Меня, скорее всего, уволят.
— А на кого учительницу оставишь?
— Какую учительницу?
— Ту, которую приходил встречать к поезду. Она вчера прохаживалась у тебя под окнами. Позавчера тоже. Мне уж неудобно ее, одинокую, встречать.
У меня перехватило дыхание. Но я не хотел выдавать Шпаку свое волнение. Закурил сигарету.
— Ты тоже неискренен, — сказал я. — Я к тебе как-то приходил. Жена сказала — на охоте, а между тем ты вышел из вагона. Приехал из Микацевичей.
— Было дело. Если его распутать, то тебя, может, не уволят...
...В бору на рассвете трубит лось. Тонконогий, горбоносый красавец выходит на край бора и болота, призывно кличет подругу. Выходит день, другой, неделю. Ее нет. Ее убил директор лесхоза Пикулик. Лесник Гаркуша помогал ему. Их засекли. У Пикулика есть лицензия, но неделей
— Ты был, значит, тогда у следователя? — спрашиваю я у Шпака.
— Да. После того еще два раза.
— Непонятно, почему директор уволил Гаркушу?
— Яснее ясного. Можно свалить вину на соучастника.
— А я здесь при чем?
— При том, что в лесничестве нет порядка. Самовольно продают дрова, убивают лосей.
— Думаешь, не Гаркуша писал в министерство?
— Полагаю, Гаркуше было не до этого.
Потом меня осенило. Я вспомнил странные вопросы, которые задавала мне Тереза на учительской вечеринке: «Сколько вы ловите рыбы? А вы бы могли снять сапоги с убитого человека?»
— Следователь — тот самый, что раньше был прокурором?
— Тот самый. А что?
— Ничего. Думаю, что все, кто работал в лесу, не могут убивать лосей даже по лицензии...
В бору на рассвете трубят лоси, и, если горбоносый не дозовется своей подруги, он месяц, два мучается, а потом ищет себе другую спутницу. Но лосей мало, горбоносый может и не найти...
Я набросил плащ, вышел на улицу. Было темно. Моросил мелкий дождь. На засаженной старыми липами аллее встретил Стасю.
— Не обижайся на меня, — сказала она, остановившись, — за ту ночь...
— Я не обижаюсь.
— А я не могла так просто к тебе прийти. Я его любила. Ты ведь тоже кого-нибудь любил?..
— А теперь не любишь?
— Его уже нет. Он погиб. Полтора месяца назад. Сразу, как отсюда уехал...
Мне показалось, что она произнесла эти слова чересчур спокойно. Словно так и надо было. В ее голосе мне послышались даже горделивые нотки...
О том, другом, я подумал впервые.
— Он испытывал самолеты, Стася?
— Испытывал...
Я привлек ее к себе, целовал губы, лицо. Ее руки были холодными. Мне хотелось как можно быстрее их согреть.
ГРУСТЬ БЕЛЫХ НОЧЕЙ
В Ленинграде, в гостинице — она на Выборгской стороне — мне выделили люкс. Три комнаты в номере: гостиная, спальня и комнатушка неизвестного назначения, в которой стоят узенький диванчик и холодильник. Такой же номер напротив занял академик Александров. Заметив мою растерянность, Мария Ивановна, руководитель экскурсионной группы, успокаивает: