Грешник
Шрифт:
Дверь закрывается с глухим стуком, который эхом разносится по пустому нефу, звук искушения стучится в глубины моего сердца.
Я остаюсь на месте на долгие минуты, вцепившись в перила алтаря, пока костяшки моих пальцев не белеют. Тишина давит на мои барабанные перепонки, как вода, нарушаемая только мягким шипением тающего воска и моим собственным прерывистым дыханием. Я закрываю глаза и пытаюсь вознести молитву, но все, что я могу вызвать в воображении, — это призрачное ощущение пульса Катерины под моим большим пальцем, то, как ее дыхание согревало мое лицо.
Что я за священник?
Вопрос
Я знаю, кто она такая, что представляет собой ее семья. Пожертвования Бенетти позволяют этому приходу существовать, но я не настолько наивен, чтобы верить, что их богатство поступает из законных источников. То, как люди Паоло преклоняют колени, демонстрируя мозолистые руки, на которых, скорее всего, есть кровь, то, как замолкают разговоры, когда я приближаюсь, и то, на каком почтительном расстоянии мои прихожане держатся от этой семьи, многое говорит о власти, которой они обладают.
И все же, когда Катерина преклоняет колени перед алтарем, она кажется незатронутой этой тьмой, ее вера чиста и светла, как свечи, которые она зажигает за упокой души своей бабушки.
Я заканчиваю уборку и запираю церковь, мои руки дрожат, когда я поворачиваю тяжелый ключ. Передо мной простирается улица Бруклина, залитая янтарным светом уличных фонарей, и я задаюсь вопросом, дома ли она уже и в безопасности ли. Мысль о том, что она идет одна по этим ночным улицам, вызывает неожиданный прилив желания защитить.
*За нее ты не несешь ответственности,* Напоминаю я себе, но слова кажутся пустыми.
Вернувшись в дом священника, я наливаю себе на три пальца виски — подарок благодарного прихожанина, чьему сыну я давал советы из-за его пристрастия к более крепким веществам. Ирония не ускользает от меня, когда я осушаю бокал, приветствуя жжение, которое разливается по моей груди, словно отпущение грехов навыворот.
Я пытаюсь читать, молиться, раствориться в знакомых ритмах вечерней службы, но ее образ преследует меня в каждой тени. То, как ее кашемировый свитер облегал изгибы тела, уязвимое биение пульса, эти карие глаза, которые, казалось, видели насквозь мужчину под моим воротником — мужчину, которого, как я думал, я похоронил много лет назад.
Сон, когда он наконец приходит, приносит сны, в которых мне придется признаться, но в которых я не покаюсь никогда.
Глава 5
Катерина
Я разглаживаю платье, когда такси подъезжает к особняку моих родителей. Субботние ужины в доме Бенетти — обязательный и не подлежащий обсуждению ритуал. Однако сегодня мои мысли витают в другом месте — я все еще в ловушке того момента в церкви, когда пальцы отца Нико обхватили мои запястья, его прикосновение прожигало мою кожу, как клеймо.
— Ты опоздала, Катерина, — говорит мама, когда я переступаю порог,
— Пробки, — вру я, хотя на самом деле я потратила лишние сорок минут, пытаясь выглядеть без усилий, как будто правильный оттенок помады мог стереть воспоминание о том, что меня прогнали, как провинившегося ребенка.
В доме пахнет чесноком и базиликом, кипящим томатным соусом, который тушился уже несколько часов, — ароматы моего детства, безопасности. Но сегодня вечером они скручивают мой желудок, вызывая тошноту. Как я посмотрю ему в глаза завтра на мессе? Будет ли он избегать моих глаз, когда положит «хост» мне на язык? От этой мысли у меня по спине пробегает неуместная дрожь.
— У твоего отца гости, — говорит мама, опытными пальцами поправляя мне волосы. — Иди, приведи себя в порядок. Воспользуйся Dior, который я тебе купила, а не этими аптечными духами.
Я послушно киваю, поднимаясь по лестнице в свою старую спальню, сохранившуюся как музейный экспонат моей юности. Крест над моей кроватью, кажется, осуждающе смотрит на меня, когда я наношу дорогие духи на точки пульса — на те же запястья, которые держал он.
Когда я спускаюсь, из папиного кабинета доносятся мужские голоса — низкие, серьезные, которые немедленно умолкают, как только мои каблуки стучат по мраморному фойе. Деловые партнеры папы знают, что нельзя говорить свободно в присутствии женщин в доме. Это вежливость, папа всегда говорит. Защита.
Я собираюсь повернуться к кухне, когда слышу свое имя.
— Катерина хорошая девочка, — голос моего отца, окрашенный той особой интонацией, которую он использует для переговоров. — Образованная. Уважительная. Из нее получится отличная жена.
Я замираю, вцепившись одной рукой в перила. Жена?
— Энтони всегда восхищался ею, — отвечает голос, в котором я узнаю Леонардо Романо, патриарха семьи Стейтен-Айленд. — С тех пор как они детьми ходили на рождественские вечеринки.
У меня кровь стынет в жилах. Энтони Романо — с его слишком тесными костюмами и руками, которые слишком долго задерживаются, когда он целует меня в щеку в знак приветствия. Мужчина, который однажды загнал меня в угол на свадьбе моего кузена, от него пахло виски, когда он рассказывал мне обо всех вещах, которые он сделает со мной, как только мы останемся наедине.
— Неделя перед Днем благодарения была бы идеальной, — продолжает Леонардо. — Семья приедет в город на праздник.
— Шесть недель на планирование слишком мало, — отвечает мой отец. — Марии понадобится больше времени.
— Время — не та роскошь, которой мы располагаем, Паоло. — Голос Леонардо становится жестче. — Гамбино предпринимают шаги в Ред Хуке. Этот союз укрепит наши территории. Сделает заявление.
— А импортный бизнес?
— Ваши корабли, наша распределительная сеть. Чисто. Отследить невозможно. Федералы не узнают, что к чему.
Мои ноги дрожат, когда я опускаюсь на ступеньки, внезапно не в силах стоять. Шесть недель. Они продают меня как земельный участок, как объединение активов. Деловая сделка, завернутая в белое кружево и скрепленная поцелуем.