Чтение онлайн

– Что ты! Она только по паркету и асфальту ездит. Да и аккумулятор жалко. Найдем носильщиков…

Похожий на пирата прапорщик, одинаково охотно отзывающийся и на имя Мансур, и на кличку Абрек, действительно оказался человеком пронырливым и пробивным.

Не прошло и часа, как он явился в сопровождении дюжины существ, не скрывавших своего бесовского происхождения. В присутствии хорошо снаряженных против них людей они вели себя довольно скованно и все время косились в сторону столба, возле которого лишились материальной оболочки немало их соплеменников.

Внимательно

изучив каждого беса и, видимо, оставшись довольным результатами осмотра, Додик тоном римского патриция, обращающегося к самым распоследним варварам, произнес:

– Условия вам известны?

– Да, да! – вразнобой загалдели бесы, которым, по-видимому, хотелось поскорее покинуть это страшное место.

– Устраивают они вас?

– А куда нам деваться?

– Учтите, мы с вас всю дорогу глаз сводить не будем. Только посмейте какой-нибудь фокус выкинуть.

– Командир, разве можно запретить вороне каркать? – Общее мнение высказала плюгавая тварь, разодетая по моде, принятой в домах терпимости прошлого века. – То же самое касается и нас. Как запретить бесу озорничать и проказничать? Но мы постараемся вести себя пристойно. Только сначала хотелось бы получить задаточек.

– По всем несущественным вопросам обращаться к нему, – Додик указал на Мансура, раздувавшего сложенный из головешек костер.

– Тебе они несущественные, а нам очень даже существенные, – обрадовались выходцы из преисподней.

Мансур, немного пособачившись с бесами, отлучился куда-то и скоро вернулся с двумя молоденькими козочками. Одну он привязал к обгоревшему пеньку, а вторую, запрокинув ей голову назад, прижал коленкой к земле.

– Нэ мэ-нэ-э! – жалобно закричала козочка, и Синяков поспешно отвернулся.

За его спиной чиркнул остро отточенный нож, и блеяние перешло в быстро затихающий хрип. Затем тугая струя звонко ударила в жестяное ведро.

– Вам кровь, шайтаны проклятые, а нам шашлык, – произнес Мансур с неподдельным презрением. – Только подальше уйдите, вурдалаки. А то весь аппетит испортите.

Компания бесов уселась в сторонке и пустила ведро по кругу, а Мансур тем временем принялся ловко разделывать обескровленную тушку козы. Нашлось занятие и для Синякова – ему поручили протирать от смазки автоматные шомпола, которые предполагалось использовать вместо шампуров.

В поход выступили сразу после окончания трапезы, тем более что стали волноваться бесы, которых козочкина кровь только раззадорила.

К инвалидной коляске привязали две крепкие жерди, и получилось что-то вроде паланкина, который четверка бесов и взвалила на плечи. Существа эти, весьма примечательные во многих отношениях, особой выносливостью не отличались, и четверки менялись через каждые полчаса.

Впереди всех шел Мансур, выполнявший сразу две роли – проводника и впередсмотрящего. На веревке он вел козу, предназначенную для окончательного расчета с носильщиками. Подначки бесов относительно его сексуальных посягательств на несчастное животное Мансур демонстративно игнорировал.

Замыкали процессию Синяков, одетый в камуфляжную форму с чужого плеча и забинтованный так, что на лице остались только глаза, рот и

ноздри, да двое солдат-штрафников, уже успевших отбыть чуть ли не половину своего официального срока.

Они волокли на себе разнообразное снаряжение, предназначенное для борьбы с бесами, включая импортный охотничий арбалет, приспособленный для стрельбы осиновыми кольями, и ранцевый огнемет, едва не сыгравший в судьбе Синякова весьма трагическую роль. Запасные баллоны к огнемету пришлось тащить именно ему.

Солдаты, хоть и считавшиеся здесь ветеранами, чувствовали себя не очень уверенно и все время оглядывались по сторонам. Конечно, их можно было понять. Одно дело сидеть в окопе, наблюдая с вершины холма за хорошо изученными окрестностями, и совсем другое – шагать по незнакомой местности, где каждый куст или камень могут внезапно обернуться врагом.

О своем оружии солдаты отзывались с пренебрежением. Оно было эффективно только против самых слабосильных бесов, и так обходивших людей стороной. На бесов высшего класса осиновые колья, огнеметы и чеснок с укропом почти не действовали.

– Это как в детстве, когда мы дрались двор на двор, – пояснил белобрысый солдатик по имени Мишка. – Побеждает та ватага, где окажется самый старший по возрасту пацан. Есть такие бесы, против которых мы как детсадовцы против десятиклассника. С ними только настоящие колдуны справиться могут, типа нашего Архангела.

Очень скоро Синяков, испытывавший искреннюю симпатию ко всем, кто разделил Димкину судьбу, разговорился с солдатами. У каждого в прошлом была своя собственная беда, которая, пройдя через череду бездушных казенных инстанций, привела столь разных людей к одному общему знаменателю – дисбату.

Белобрысый Мишка, например, поплатился за чрезмерную сыновнюю любовь. Прибыв в отпуск, он обнаружил, что его мать тяжело больна, а отец пребывает в глубоком запое. Полагающихся по закону десяти суток не хватило ни на устройство матери в больницу (кому, спрашивается, хочется связываться с потенциальной покойницей), ни на приведение папаши в божеское состояние.

Визит в военкомат закончился неудачей. О продлении отпуска якобы не могло быть и речи (Воевода как раз разбирался с очередным своим политическим противником). Более того, Мишке пообещали, что доставят его в часть под конвоем.

Тогда он сыновний долг передпочел долгу гражданскому и, как говорится, забил на службу болт.

Полночи Мишка проводил у постели метавшейся в бреду матери, а весь день бегал в поисках хоть какого-нибудь заработка. (Отец к этому времени пропил не только все имеющиеся в доме деньги, но даже кур-несушек вместе с петухом.)

По факту его дезертирства вскоре было возбуждено уголовное дело, однако о появлении военного патруля или милицейского наряда Мишку всегда загодя предупреждала сторожевая собака Альма, на диво умная и чуткая. Он немедленно выскакивал в окно и растворялся в обширных яблоневых садах, подходивших вплотную к его надворью. Постепенно мать стала выздоравливать, чем несказанно удивила даже участкового врача, а отец с крепких напитков, лишавших его человеческого облика, перешел на пиво, легкое вино и одеколон, что само по себе было уже положительным симптомом.