Грас
Шрифт:
Изучая фото на стене ее комнаты, я сообразила, что у Валенсы такой же взгляд, как у тебя. Никогда раньше не замечала. Ну почему она влюбилась в мужика, который в отцы ей годится? Эдипов комплекс, перенесенный на кого-то другого, или что-то в этом роде? А этот Ярузельский, со своей плешивой, как лампочка, башкой, сальной кожей и огромными очками мне отвратителен. У некоторых морда действительно соответствует их должности. В общем, ты же знаешь, политика меня не интересует. Мне даже от нашей дурно становится. Что уж говорить о другом конце света…
В порядке исключения девчонка отвезла детей в школу на машине: захотела поболтаться по городу, чтобы проветрить голову. Я пользуюсь этим, раз у меня сегодня выходной. Роюсь в
Я сажусь на ее постели, думая, сколько раз вы трахались здесь, потом царапаю себе кожу, чтобы болело в другом месте.
Должны же где-то быть ощутимые доказательства вашей связи. Обязательно. Хотя бы ваши летние фото, записочки, быть может. Подарки, которые ты ей делал, безделушки, привезенные из твоих поездок… Но ничего не нахожу, кроме ее колготок, лифчиков и всех этих кружавчиков, которые ты срываешь, жрешь, лижешь и что там еще, откуда мне знать.
Я думаю об этом, пишу – и все начинается снова.
Ненависть. Ожог.
Я не чувствую вины за свои дурные мысли, дурные поступки. Всегда есть две версии одной и той же истории, но ни одна из них меня не устраивает. Так что будем судить по-своему.Когда она вернется, я приготовлю отвар. «Вот, выпей-ка, малышка, тебе это пойдет на пользу. Твоя страна выкарабкается, вот увидишь. Твой Герой в тюрьме, но ведь не умер же. Пока живешь – надеешься!» Она осушит слезы, и мы чокнемся нашими чашками с отваром – за Леха Валенсу.
Она выпьет. Я – нет.
Проснувшись этим утром, я не сразу сообразил, где нахожусь. Поначалу мне показалось, будто я в Париже, в комнате детей, с мансардными окнами над головой и огромной темной балкой поперек потолка. Потом увидел Клер рядом с собой; нижняя часть ее тела была замотана в одеяло. Когда я засыпал, она была нагая и вся в поту, скользкая, как рыба, но зачем-то надела майку. Женские штучки, – подумал я. Я и забыл, что такое женские штучки. Я незаметно потянулся, проверил, который час на ее радиобудильнике: без трех минут семь. Все хорошо, я прекрасно успевал. Было еще темно, но ее маленький ночник в виде медвежонка остался гореть; оранжевый свет заливал комнату, словно искусственная весенняя заря. Клер сама по себе была картиной – ее голова покоилась на подобранных руках, взъерошенное белокурое каре на темно-синей наволочке, дивные руки цеплялись за подушку, как накануне за мои бедра. Вчерашнее вспоминалось мне короткими стоп-кадрами – две белых руки, впившиеся в мою кожу, ласкающие мое лицо, мой торс и мой пенис; наши переплетенные пальцы, наши мокрые ладони, сжатые, тающие. На какой-то миг мне показалось, что на ее запястье сверкнула голубоватая фантастическая молния, словно Вселенная передала мне некое послание, которое я наконец был способен понять.
Первый физический контакт меж двумя незнакомыми телами обычно оборачивается катастрофой, отсюда и ограниченный интерес к нему моей юношеской сексуальности. Даже с тобой, Кора, первый раз вышел довольно корявым; мы были совершенно пьяны, а на тебе было это немыслимое платье с зашнурованным лифом, красивое, конечно, но как же адски трудно было его снять! Однако с Клер все произошло плавно, просто и естественно, как купание в озере с идеальной температурой под безупречными небесами летнего дня. Только теперь я сообразил, что у нас это был не первый раз. Но прошло пятнадцать лет, наши тела и наши души обновились. Мы стали сегодня другими людьми, включая наружность. Лежа без движения, я все раздумывал – надо ли считать эту ночь первым разом? – и тут Клер открыла глаза, словно ее разбудил звук погремушки у меня в голове, где я так и этак крутил этот нелепый вопрос. Она посмотрела на меня спросонья.
– Эй, – сказал я.
– Эй, – ответила она.
Думаю, мы улыбались друг другу как
Я потянулся к ее лицу и поцеловал полные губы. И тут вдруг Клер закрылась. Все в ней закрылось. Этой ночью я снес стену. В одну секунду она выстроила ее заново, словно в свой черед сообразила, где была, что сделала, и решила, что ситуация ей совсем не нравится. Окончательно. Она приподнялась на постели, нашарила на полу сигареты, закурила. Встревоженный этой внезапной метаморфозой, я тоже приподнялся. Чуть было не стрельнул у нее сигарету, но вовремя сдержался. Проклятие, стоило закурить один-единственный раз, и этого оказалось достаточно, чтобы оживить чудовище. Усыпи его снова, – приказал я себе, – ради близнецов усыпи . Лиз была права, я бросил только благодаря им.
– Что с тобой, Клер?
– Ничего.
В ней вдруг появилось что-то ребячливое, хрупкое и лакомое, как в бисквитных фигурках. Чтобы избежать разговора, она встала, и я заметил, что на ней уже шаровары с макаками.
– Включу кофеварку, – сказала она, выходя из комнаты.
Я какое-то время ломал голову, что сделал плохого, не смутил ли ее своими откровениями нынешней ночью, всеми этими событиями в доме, возвращением Тома Батая, своим умершим братом и тобой, Кора, я ей и о тебе рассказывал. Только тут до меня дошло, что я чудовищно много говорил; наверняка слишком много. Мне так надо было выговориться, что я ни о чем не спрашивал. Что я сделал плохого?! Вот тупица! Я оказался в точности таким же, как все эти мужики, которых обвиняла моя сестра. Я в панике вскочил и оделся как можно скорее. По квартирке уже разливался запах кофе. Я ввалился в гостиную.
– Прости.
– Прости?
– Прости, что грузил тебя всякой ерундой. Своими покойниками, своими разлуками, своими проблемами. Прости меня, Клер.
Она молча мне улыбнулась, бледной, усталой улыбкой – мы почти не спали. Достала из шкафчика две маленькие прозрачные чашечки.
– С сахаром?
Я покачал головой. Я наблюдал за ней в этой кухне, которая была таковой лишь по названию, такой крошечной, такой светлой, и мое сердце забилось быстрее. Шесть лет, прожитых без сердца , – подумал я, – шесть чертовых лет . Меня занесло, конечно, но все произошло слишком быстро. Однако было что-то головокружительное в том, чтобы снова почувствовать себя живым. Я подошел, чтобы взять предназначенную мне чашку, она бросила взгляд на часы, тикавшие на стене. Кофе был крепкий, как и она сама.
– Тебе надо поторопиться, – сказала она. – Упустишь свой автобус.
Я в Париже, она в Лионе. Она барменша, я архитектор. Я безутешный вдовец, она ожесточившаяся одинокая женщина. Она свободна как ветер, я отец семейства. Я читал ее мысли так же хорошо, как и вчера: они витали в пространстве, как в трех измерениях. Мне требовалось сказать что-нибудь. Я и так уже слишком много говорил, но это мне небходимо было высказать. Я не был уверен, что думаю так, ну и что с того? Разве хоть в чем-нибудь вообще можно быть уверенным? Я был как прыгун на тарзанке, который, стоя на краю обрыва, говорит себе, в конце концов, что если не решится, то будет сожалеть об этом всю оставшуюся жизнь.
– Послушай…
Она жестом заставила меня умолкнуть, но я резко схватил ее за руку, во всяком случае, резче, чем рассчитывал, сдавив молнию на ее запястье. Она удивленно застыла. Я чувствовал, как ее горячий пульс бьется о мою ладонь.
– Послушай меня. Мне не хватает понимания, я знаю. Вся моя жизнь на стройке, я и сам на стройке. Но по необъяснимой причине я влюблен в тебя. Не думал, что такое может случиться, поверь мне. Только вот это случилось. Может, оно уйдет так же быстро, как пришло, не знаю, но пока это так, я должен тебе это сказать, потому что мы все можем умереть в одночасье.